Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Серапион стоял у окна кельи, спиной ко мне. Плечи напряжены, руки сцеплены за спиной. Он смотрел на реку — туда, где только что скрылись за излучиной струги Тихона.

— К обеду завтрашнего дня, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос глухой, как удар колокола. — Три судна. Полная загрузка.

Я молчал. Ждал.

Серапион обернулся. Лицо его было жёстким, но в глазах читалась паника — та, что бывает у человека, когда он видит лавину и понимает: не увернёшься.

— У меня пятнадцать бочек соленки, — сказал он медленно, будто взвешивая каждое слово. — Это не то, что им нужно. (Пауза). Им нужен твой «золотой дым». Копчёная рыба. А у нас…

«Золотым дымом» я назвал свою копченую рыбу.

Он осёкся. Посмотрел на меня — долго, тяжело.

— У нас нет ни дров для копчения, ни рыбы. Даже если бы были дрова — улов последних дней ушёл Тихону в соленке. (Он сжал кулаки). Мирон, я дал слово купцу. Но я не могу его выполнить. Мы опоздали.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Не злость. Не разочарование.

Азарт.

Дедлайн меньше суток. Нет сырья. Нет тары. Нет рабочей силы.

Это не провал.

Это — аврал.

Я встал.

— Серапион, — сказал я спокойно. Слишком спокойно для человека, который только что услышал о катастрофе. — Ты дал слово, что отправишь копчёную рыбу. Но ты не обещал, что она будет уже в бочках, верно?

Серапион моргнул.

— Что?

— Тихон приходит завтра к обеду. У него договор: забрать груз и доставить в столицу. Но ему неважно, когда мы её закоптили. Ему важно, чтобы она была готова к погрузке к обеду. Верно?

Он медленно кивнул.

— Верно. Но…

— Значит, у нас есть время. — Я посмотрел в окно на закатное небо. Ночь. Вся ночь. И утро до обеда. И повернулся к нему: — Мы успеем.

Серапион смотрел на меня так, будто я предложил ему выпить речной воды и стать святым.

— Мирон… Ты слышал, что я сказал? У нас нет дров. У нас нет рыбы. Как…

— У нас есть я, — перебил я. — И у нас есть люди.

Я шагнул к двери. Толкнул её. Снаружи, во дворе, стоял Егорка. Он ждал — как всегда, когда меня звали к Серапиону. На всякий случай.

— Егор, — позвал я.

Он вскинул голову.

— Твои ребята. Те, что таскали дрова на пробу. Собери их. Всех. Сейчас.

Егорка не спросил «зачем». Он кивнул и побежал.

Серапион вышел следом за мной. Смотрел, как Егорка скрывается за углом трапезной.

— Мирон, — сказал он тихо. — Что ты задумал?

Я посмотрел на реку. На закатное солнце, которое уже касалось воды. На струи течения, которые бежали мимо причала — туда, вниз, к Перекату, к Слободе, к морю.

У меня есть двенадцать часов. Может, пятнадцать.

Нужны дрова — ольха, дуб, яблоня. Нужна рыба — много рыбы.

Два фронта. Два решения.

Я обернулся к Серапиону.

— Доверься мне, — сказал я. — И дай мне свободу действий до утра.

Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул.

— Ты похож на своего отца, когда так говоришь. (Пауза). Он тоже всегда находил решение, когда все остальные сдавались.

Я не ответил. Память Мирона всколыхнулась — тёплая, горькая. Отец. Заречные. Флотилия, ушедшая на дно.

Не время.

— Серапион, мне нужно серебро, — сказал я. — Пять рублей. На организацию процесса.

Он не колебался, хотя сумма была немалой. Развязал кошель. Отсчитал пять серебряных монет. Тяжёлых, холодных.

— Что ещё? — спросил он.

— Два челна. С вёслами. И доступ к запасам соли. Много соли.

Он кивнул.

— Бери.

Я сжал серебро в кулаке. План прост. Две гривны уйдут леснику — это цена срочности и молчания. Рубль — на мелкие расходы и еду для работников. А два рубля… два рубля станут той морковкой, ради которой люди свернут горы.

Из-за угла высыпали ребята. Десять человек. Разновозрастные — от двенадцати до шестнадцати. Грязные, босые, с горящими глазами. Егорка стоял впереди.

Я вышел на середину двора. Посмотрел на них.

— Работа на ночь, — сказал я. Голос был ровным, командным. — Тяжелая. Грязная. Платная.

Пацаны переглянулись. Я достал из кошеля горсть медных монет — чешуек.

— Это аванс. На еду и квас, чтобы силы были. Прямо сейчас.

Я увидел, как загорелись их глаза. Для уличных мальчишек даже медь была деньгами. Но мне нужно было больше, чем просто участие. Мне нужен был подвиг. Я подошел к поленнице, вытащил ольховое полено для примера, а затем поднял вверх два серебряных рубля. В свете заката они сверкнули, как маленькие луны.

— Две гривны — леснику Авиновых за срочность и молчание. А вот эти две гривны… — Я сделал паузу. — Это премия на бригаду. По рядам прошел вздох.

— Если к рассвету две лодки правильных дров будут у ворот монастыря, — продолжил я, — эти деньги ваши. Делите, как хотите. Это огромные деньги, парни.

Тишина. Потом — взрыв.

— Две лодки⁈

— К рассвету⁈

— Да мы…

— Мы справимся! — рявкнул Егорка, перекрывая гвалт. Он обернулся ко мне. — Мы справимся, Мирон. Слово даю.

Я кивнул.

— Тогда бегите. Время пошло.

Они сорвались с места. Гурьбой, гогоча, толкаясь. Двое схватили вёсла, трое побежали к челнам, остальные — следом.

Серапион смотрел им вслед. Потом повернулся ко мне.

— А ты?

Я посмотрел на реку.

— Я иду за рыбой.

— Куда?

— Вверх по течению. В Тихие Заводи.

Серапион нахмурился.

— Там никто не ловит. Там мелко, коряги…

— Там — рыба, — перебил я. — Много рыбы. (Я повернулся к Егорке, который уже стоял у челна, готовый). Егор, ты со мной.

Егорка кивнул. Не удивился. Не спросил.

Хороший парень.

Я шагнул к челну. Серапион окликнул меня.

— Мирон!

Я обернулся.

Он стоял на краю причала, силуэт на фоне заката. Чёрный, как памятник.

— Если не успеешь… — начал он.

— Успею, — сказал я.

Я сел в челн. Егорка оттолкнулся веслом.

Лодка скользнула по воде — тихо, плавно. Течение подхватило нас, понесло вверх. Егорка греб мерно, сильно. Я сидел на носу, глядя вперёд.

Река темнела. Солнце село. Над водой поднимался туман — тонкий, молочный.

Тихие Заводи.

Никто там не ловит, говорит Серапион.