Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

Одними наконечниками чёрный камень не ограничился. Через год я увидел чёрную пластинку на шляпе, потом на сумке. Один мужчина привязал её к середине древка, где она ничем не помогала.

Я спросил, зачем ему пластинка там, где от неё нет никакой пользы.

Он с достоинством объяснил: издалека видно, что у него есть чёрный камень. Я больше не спорил.

К тридцати годам я уже узнавал группу издали по тому, как выглядели её мужчины. У людей Тук-Ума носили короткие шляпы с широким рядом раковин. Дальше к востоку предпочитали длинные перья и почти не украшали сумки. В одном месте старое копьё с большой маной ценилось настолько, что потёртое древко привлекало к владельцу больше внимания, чем новый чёрный наконечник у соседа.

Там же мне пришлось разбирать наследственный спор. Умер старый мастер На-Трк — Рука-Древко. Он оставил двух взрослых сыновей, дочь и знаменитое копьё. Оружию было больше двадцати лет. Наконечник меняли как минимум дважды, древко — несколько раз, от первоначальной обмотки ничего не осталось. Но все знали его историю.

После смерти На-Трка каждый из троих детей считал, что знаменитое копьё должно достаться ему. Вдова спокойно выслушала всех и забрала оружие себе.

— Первое перо ему дала я.

С этим аргументом никто не справился. Я тоже не стал.

Меня всё реже звали разбираться в обычных спорах. Люди сами помнили происхождение вещей, мастера защищали свои узоры, женщины обсуждали мужчин, молодые уходили учиться. Иногда я узнавал о новой привычке только после того, как приходил в соседнюю группу и видел её уже у нескольких семей.

Мои собственные женщины тоже менялись. На-Плип состарилась раньше меня. Пальцы оставались длинными и ловкими, но в воду она уже заходила осторожно: правое колено болело после старой травмы. Тик-Кар умерла после короткой болезни с жаром. Новые женщины продолжали появляться. Одна несколько лет пыталась забеременеть именно от Большого и каждый месяц злилась всё сильнее. Потом родила от другого мужчины и успокоилась.

Я давно перестал искать объяснение. Возможно, наши линии уже слишком далеко разошлись. Возможно, мне особенно не повезло с нынешним телом. Проверить было невозможно.

Примерно в тридцать три года я пришёл в группу, где не был несколько сезонов. У воды сидел молодой мужчина, которого я не помнил. Перед ним лежало старое копьё с треснувшим у основания наконечником. Мужчина осторожно снимал обмотку, сохраняя целые куски шнура. Рядом мальчик лет семи наблюдал за работой.

— Почему не сделать новое? — спросил ребёнок.

Мужчина объяснил, что в этом копье уже много удачи. Его сделал мастер из другой группы, отец нынешнего владельца добыл им крупную птицу, потом оружие перешло к сыну. Новый камень будет новым камнем, но копьё останется прежним. Он говорил это ребёнку, которого я никогда не учил.

На соседнем костре женщина разбирала сумку молодого ухажёра и смеялась над бесполезной костью. Дальше мужчина хвастался подарком мастера из группы Тук-Ума, а у воды двое детей спорили, чья шляпа красивее. Никто не ждал моего решения и даже не смотрел, замечаю ли я происходящее. Я сел рядом с На-Плип и больше не искал, что ещё срочно надо исправить.

К этому времени Тик-Клок уже редко сидел без работы. Он чинил сумки и ремни для половины ближайших семей и по-прежнему сердился, если видел узел, который проще было разрезать, чем развязать. Однажды я застал его за новой сумкой для молодой женщины. Она хотела широкие лямки и три отдельных кармана. Тик-Клок отказался от третьего: карман получался настолько маленьким, что туда не помещалось ничего полезного. Женщина возмутилась, потому что у подруги было три. Тик-Клок спокойно распустил уже начатый кусок и сказал, что тогда пусть подруга ей и плетёт. Через час они сошлись на двух карманах и длинной петле для подарков.

Ам-Ти-ти превратился в человека, которого звали на хвастовство даже тогда, когда он сам ничего не собирался показывать. Он помнил, кто где нашёл вещь, кому обещал подарок и кто пытался второй раз рассказать одну и ту же удачную историю как новую. Если человек начинал слишком долго хвалить обычную раковину, Ам-Ти-ти перебивал вопросом, что тот собирается с ней делать. Зато хорошее применение мог расхвалить так, что владелец ещё несколько дней ходил довольный. Я ни разу не назначал его распорядителем хвастовства; однажды просто обнаружил, что все уже ждут, когда он даст следующему говорить.

Кк-Ква остался таким же недоверчивым к чужим словам. Новый наконечник он сначала бил о сухое дерево, потом резал им шкуру, потом давал соседу и смотрел, что тот испортит. Чёрный камень понравился ему сразу, но украшать им шляпу он отказался: если вещь режет лучше обычной, она должна резать. Однажды он обменял три красивых раковины на небольшой кусок, сделал наконечник, сломал его на второй охоте и весь вечер ругался. Утром пошёл менять ещё три раковины. Ни один из троих не стал тем, кем я когда-то собирался его сделать, но рядом с ними мне уже почти не приходилось показывать одно и то же дважды.

Через несколько лет возле одного из тайников появилась новая ток-ток-аа. Я уже медленнее поднимал камни и попросил молодого ученика принести несколько плоских плит, не объясняя зачем. Череп нашёл сам. На записи указал время, направление к ближайшим группам и тайник.

Радость. Живу здесь двадцать лет. Я всё ещё местный Большой. Меня знают далеко. Хорошие маленькие люди. Детей у меня так и нет. Мода работает. Металл так и не сделал. Не нужен. Камней накопил много. Если найдёшь — забирай. Учи их, если меня уже не будет. Они не глупые. Здесь просто можно жить проще. Люблю. Скучаю. Счастье моё.

Я несколько раз перечитал знаки. Потом добавил ещё один ориентир к тайнику и ушёл. Счастье так и не отвечала.

К сорока годам я знал уже столько групп, что перестал считать. Между ними постоянно переходили женщины, молодые мужчины, мастера и отдельные семьи. Никто не называл это одним народом, но почти везде я узнавал знакомые вещи.

В одной группе хвастовство превратилось в настоящее представление. Мужчина выходил к костру, раскладывал перед собой вещи и рассказывал истории так долго, что дети успевали уснуть. Самое почётное применение предмета теперь иногда было неожиданным и действительно полезным. Один человек придумал использовать раковину как маленький сосуд для краски. Другой сделал из кости приспособление для