"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Король выхватил шпагу, и клинок сухо сверкнул под тусклым весенним солнцем:

— Батальоны — вперед! На Митаву! Трубите марш!

Колонны синих мундиров шагнули в раскисшую глину курляндского тракта. Фридрих шел навстречу своей судьбе с высоко поднятой головой, веря в собственную непогрешимость. Впрочем, был у короля и вполне приземлённый резон: его армию в таких условиях могла спасти только стремительная, молниеносная победа.

Винтерфельд не зря тревожился касательно курляндских дорог.

Апрель в Прибалтике не наступал чинно, как в Бранденбурге, — он разверзался топким, чавкающим адом. К полудню второго дня похода солнечная погода сменилась промозглой моросью, превратившей глинистые тракты вдоль реки Венты в сплошную кашу глубиной по колено.

Прусская пехота, приученная на потсдамском плацу к безукоризненному шагу в семьдесят пять темпов в минуту, сбивала дыхание, чертыхаясь и оставляя в жиже сапоги и башмаки со штивелями, давно утратившими свою безупречную белизну. Но куда хуже пришлось артиллерии. Тяжёлые двенадцатифунтовые осадные орудия сели на оси на первой же хлипкой гати. Лошади падали, надрывая жилы; понтонные фуры отстали на целый переход.

А впереди их ждала вовсе не капитуляция противника, как ожидал король. Это были те самые смертельные сюрпризы, о которых предупреждал Левальд.

Князь Энвенар вёл оборонительную войну так, как учили древние уставы Благословенного народа: лишить врага глаз, хлеба и сухого ночлега. По всей полосе наступления пруссаков не осталось ни единого целого моста. Запруды на мельницах были заблаговременно пробиты, вода ушла в низины, превратив их в непроходимые болота. Фольварки стояли пустыми: курляндские бароны по первому приказу герцога-альва угнали весь скот на правый берег Двины, а запасы овса и солонины, что не поместились в телеги и тайники, сожгли дотла.

— Ни единого зерна! — докладывал вернувшийся из разведки Зейдлиц, чьи гусары едва унесли ноги от прибрежных зарослей. — Деревни пусты, колодцы завалены дохлятиной. А в лесах… сир, там чертовщина какая-то творится!

— Какая ещё чертовщина? — раздражённо бросил Фридрих, не слезая с коня и зябко кутаясь в мокрый плащ.

— Лесные стрелки, ваше величество, — помрачнел кавалерист. — Не ополченцы. Эльфы и казаки. Они не принимают боя. Они бьют из штуцеров с деревьев, из-за валунов на дистанции в триста шагов. Без промаха. Кое-кто из остроухих выродков пускает стрелы — стрелы, мой король! — и весьма метко. Выбивают исключительно офицеров и упряжных лошадей. Я потерял уже четырёх ротмистров, а наши ответные выстрелы не нанесли видимого урона нападавшим.

Фридрих скрипнул зубами. План «сорока восьми часов» оглушительно трещал по всем швам. До Митавы оставалось ещё добрых сорок вёрст, а армия уже выбилась из сил, не сделав ни единого залпа по регулярным войскам.

— Я знаю, что альвы могут устать от жизни, мама. Но ты столько раз говорила, что лишь здесь, в нашем мире, начала жить по-настоящему! Что произошло?

— Это проклятие исполненного долга, сынок. Галариль дала мне год, от силы два, и то при условии, что оставлю государственные дела. А если не оставлю — последним может стать любой миг… Батюшка ждёт меня, сынок. То, что нас связало, действует во всех мирах, и отменить сего не может никто.

— Только бог.

— Да. Но только если пожелает…

В комнате на несколько мгновений воцарилось тягостное молчание.

— Я прошу тебя о милости, сынок.

— Позволить тебе пойти в атаку с мечом наголо?

— Да, Петруша.

— Не могу. Но знаю, что пойдёшь без спроса. Альвы чертовски упрямы… Я помню тот обоз в степи, когда батюшка Крым воевал. А посему… Станешь командовать своим подшефным полком, Ингерманландским драгунским. Там добрая треть — наши сородичи. Придам его к корпусу Салтыкова. Об одном прошу, мама.

— Не искать смерти нарочно? Хорошо, сынок. Пусть она меня сама отыщет…

К полудню следующего дня туман над речными низинами начал медленно рассеиваться, открывая взору цепь пологих холмов, поросших редким осинником и сухим вереском.

Фридрих, нетерпеливо привстав в стременах на гребне песчаной гряды, вскинул к правому глазу медную зрительную трубку. И в то же мгновение пальцы короля судорожно сжались вокруг полированного тубуса.

Впереди, на холмах за речкой Иецавой, над лесом густо, мерно и широко поднимались к пасмурному мартовскому небу десятки ровных столбов сизого дыма. Это не были костры беглых крестьян или случайные пожарища брошенных фольварков. Дым поднимался с правильной, геометрической схемой огромного, профессионально устроенного армейского лагеря.

Через четверть часа послышался частый, глухой конский топот: со стороны перелеска летел взмыленный разъезд гусар полка Зейдлица. Офицер осадил коня перед королём так, что комья талой глины брызнули на сапоги монарха, и с размаху сорвал с головы треуголку:

— Ваше величество! Впереди регулярные!

— Чьи? — голос Фридриха сорвался на сиплый фальцет.

— Русские, сир! Они перекрыли Митавский тракт по всему фронту! Заняли господствующие высоты, окопались, насыпали батареи на холмах! Пехота, регулярная кавалерия, казаки, артиллерийские парки… По всем признакам — весь обсервационный корпус генерал-аншефа Румянцева в полном сборе!

— Откуда?!! — взревел Фридрих, багровея от бессильной ярости. — Фике писала, что они в Риге! Она писала, что интендантство разворовано, что у них нет сукна и пороха!

— Вас обманули, ваше величество, — глухо, со сдавленной яростью произнес Винтерфельд. — Девчонка скормила вам дезинформацию. У них есть всё. И они ждали нас именно здесь.

Король опустил трубку. Рука его мелко, предательски дрожала. В голове застучали молоты: «Ловушка. Цербстская дрянь продала меня оптом и в розницу. Пётр знал. Наталья знала. Все они знали!» Но отступать на глазах всей Европы, только что изумлявшейся молниеносному взятию Силезии, значило подписать смертный приговор собственной полководческой славе.

— Развернуть полки к бою! — с бешеным оскалом выкрикнул Фридрих, выхватывая шпагу. — Коли они здесь — мы раздавим их