"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

будет ждать приказа из Петербурга, а Пётр — созывать свой неповоротливый Сенат, — глаза Фридриха блеснули хищным расчётом. — Мы должны ударить первыми, пока они не готовы. Туда, где нас меньше всего ждут: в Курляндию! Мы сомнём герцогство, выйдем к Двине и отрежем Кёнигсберг от русских границ прежде, чем моя дорогая жёнушка успеет попросить братца о помощи! Готовить диспозицию на Митаву, Ганс!

— Будет исполнено, сир…

Генерал уже взялся за ручку двери, когда в кабинет торопливо вошёл дежурный кабинет-секретарь Эйхель, неся на серебряном подносе запечатанный тонким жёлтым воском конверт без обратного адреса.

— Ваше величество… Из Санкт-Петербурга. С нарочным немецким купцом через Мемельскую таможню. Тайная метка Цербстского дома.

Фридрих вскинул брови, выхватил пакет, сломал печать и жадно впился глазами в убористые строки, выведенные аккуратным девичьим почерком. Письмо было от Фике.

Король читал, и по мере чтения свинцовая тяжесть, давившая ему на плечи последние сутки, начала медленно отступать.

'Дражайший мой родич и всемилостивейший государь! Слёзно молю ваше величество о пощаде для моей бедной, неразумной маменьки! Заклинаю вас христианским милосердием не предавать её публичному позору! Я сделаю всё, слышите, всё, что прикажет ваша королевская воля, лишь бы спасти матушку от долговой ямы!

Здесь всё не так благополучно, как кажется из Европы. Двор раздирают распри. Вчера государь Пётр и супруг мой Павел при мне едва не забили тростями обер-шталмейстера Лопухина: открылось, что поставщики армейского сукна и кожи отправляли в гвардейские полки чистейшую гниль. Казна, выделенная на сие, растрачена, а мундиры разваливаются от сырости. Молодой князь Александр Меншиков, коего государь приставил к хлебным магазинам, пошёл по стопам покойного светлейшего родителя: зерно разворовано, на складах недостача в тридцать тысяч четвертей ржи, и в Адмиралтействе только и делают, что ищут виноватых. Государь в ярости, но вынужден молчать, дабы не бунтовать полки.

Матушка Анна Петровна слабеет день ото дня и редко покидает спальню. Я прилежно выказываю ей величайшую покорность, и она обещала со дня на день допустить меня к заседаниям Малого тайного совета на правах невестки. Едва сие свершится — я немедля перешлю вам всё, о чём станет говориться за закрытыми дверями.

Пощадите матушку, умоляю вас!

Фике.'

Фридрих опустил лист и шумно, с наслаждением перевёл дух. На его бледных губах впервые за весь этот бешеный день заиграла искренняя, торжествующая усмешка.

— Лопухин ворует… Меншиков тащит… Полки в гнилом сукне… — пробормотал король себе под нос, откинувшись на спинку кресла. — Истинно русские порядки! Никакие эльфийские принцессы не способны выбить из этих бояр вековую страсть к казнокрадству.

Он посмотрел на Винтерфельда, потрясая письмом.

— Какова девчонка, а? Дрожит за матушку, как осиновый лист!.. Я допустил чудовищную оплошность, не арестовав Наталью в первый же час после того, как приказал чеканить те монеты… Но небо не оставило меня! У нас есть глаза и уши в самом сердце Зимнего дворца! Цербстская мухоловка сидит за их столом, жрёт их хлеб и выкладывает мне всё начистоту.

Король поднялся, решительно оправив фалды шлафрока.

— Сомнений нет, Ганс. Россия не готова к большой войне. У них воруют на складах, казна трещит, а царь занят разборками с собственными интендантами. Мы берём Курляндию немедленно! Выступаем через две недели!

«„Россия и Швеция идут на нас войной…“ — мысленно повторил за Фридрихом Винтерфельд, выходя из королевской резиденции. — Его величество — мастер переворачивать всё с ног на голову. Ведь он сейчас делает ровно ту же ошибку, что и эрцгерцогиня Мария-Терезия. Но если это приведёт к успеху, то о словах короля никто не вспомнит… А если нет?»

* * *

В Митаве всё шло своим чередом.

За окнами Большого оружейного зала медленно оседал тяжелый весенний туман, укутывая реку Лиелупе серой ватой. Посреди зала, на огромном полированном столе, стояли две деревянные армии — резные миниатюрные фигурки пехотинцев, всадников и артиллерийских передков, расставленные сложными боевыми порядками.

Светлейший князь Дмитрий Энвенар — герцог Курляндский, супруг герцогини Анны Иоанновны — стоял, опершись ладонями о край столешницы. Четыре с лишним тысячи лет жизни не согнули спину Высшего альва: высокий, жилистый, в простом тёмно-зелёном кафтане без кружев, с волосами цвета золота и серебра, он казался воплощением древней воинской стати.

Рядом с ним внимательно слушал наставления отца его младший сын, четырнадцатилетний принц Иоганн Энвенар. Мальчик — плод брачного союза альвийского князя и племянницы Петра Великого — являл собою причудливое смешение двух кровей. Несколько тяжеловесные черты и буйная грива чёрных волос достались ему от Романовых, но в миндалевидном разрезе серых глаз и аккуратных острых кончиках ушей безошибочно угадывался Благословенный народ.

— Запомни, сын, — негромко, на альвенди наставлял князь, передвигая тонкой костяной указкой фигурку батальона. — В самом искусстве войны, в манёвре и ударе, разницы меж нами и людьми нет никакой. И те, и другие подчиняются геометрии пространства, быстроте ног и твёрдости духа.

— Но у вас ведь была магия, отец? — звонко спросил мальчик, вскинув ясные глаза. — Светлейший князь Михаил рассказывал, что воины нашего Дома умели обращать реки вспять и слышать мысли врага за холмами. Вы не представляете, батюшка, как я в ранние годы мечтал, чтобы во мне тоже проснулся магический дар!

Дмитрий Энвенар едва заметно усмехнулся — с той вековой, чуть снисходительной печалью, с какой взрослые говорят о детских сказках.

— В мире людей магии нет, сын. В нашем она была лишь оружием. Альвийские чародеи бросали во врага заклятия сжигающего пламени, разбивали стены чарами и метали молнии из пальцев. Но это делали немногие. Боевого мага учили триста лет. Здесь же… — князь взял со стола пушечную картечину и положил её на ладонь мальчика. — Здесь люди пошли по пути гномов нашего прежнего мира. Они не стали искать союза с духами стихий. Просто взяли серу, селитру, уголь, смешали их, замкнули в бронзовый или чугунный ствол и подчинили огонь обычному кресалу. Теперь любой безродный ополченец, поучившись три месяца, способен