Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

почти. В первый день вышла из терема, погулять ей вздумалось, да отходить далеко забоялась. Подумала, что ежели заблудится, не отыщет ее никто, так в лесу и сгинет. Не хотела она братьев названых огорчать, а потому дальше крыльца идти не осмелилась. Почти дотемна просидела так, к звукам лесным прислушиваясь. Ждала, что выйдет к ней из лесу кто-то, может, лесавки поиграть захотят? Да потом вспомнила Мира, что, ежели бабам деревенским верить, лесавки осенью обычно появляются. Так и не пришел никто.

Одиноко Мире было. И так остро одиночество ее ощущалось, что готова она была через чащу лесную пробираться, только лишь бы кого-нибудь из живых встретить. И пусть не людей даже, а нечисть навью, да только чтобы одной не оставаться в лесу.

На второй день Мира даже из терема выходить не стала. Не знала она, когда братья воротятся, не сказали они ей, не потому что не хотели, а сами не понимали, насколько дела их задержат. А ожидание Миру с ума сводило. Привыкла она к Дару с Даном. С ними спокойно было, а еще весело – смех в тереме звучал часто да бормотание Дара, когда недоволен он был чем-то, но таким оно родным стало, что и по нему Мира скучать начала. Не было братьев всего-то с утра вчерашнего, а болела у Миры душа, будто давно они ушли.

Шумел лес за окном, ветви к земле клонились, небо тучами черными затянуло. Мира поежилась, а следом усмехнулась недобро – это как же так вышло, что теперь она отовсюду беду ждет да подвох? Как успело недоверие отравить ее так сильно? Тряхнула Мирослава головой, думы темные отгоняя. Не все люди душой черные да жестокие были. И Дар с Даном тому доказательством были – с ними вон как родные обошлись, а братья как были людей многих человечнее, так и остались. Миру приютили, кров, пищу ей дали…

Отвлеклась Мирослава на мысли о братьях да не заметила, как к терему кто-то подошел. А когда в дверь стучать принялись, вздрогнула от неожиданности – никого не ждала она, оттого сердце в пятки ушло. Кто же мог так далеко в чащу лесную забраться, чтобы на терем выйти, али искал кто специально?

– Открывай, Мира, видела я, как ты подле окна сидишь! Не делай вид, что нет тебя.

Замерла Мирослава, пошевелиться не в силах. Голос знакомый, что слышала она с младенчества, померещился ей, может?

– Открывай, полно тебе прятаться. Я не с пустыми руками пришла. Выходи, дочка, поговори со мной.

Ожана снова в дверь колотить принялась. Мирослава очнулась, подскочила с лавки да к двери запертой бросилась. Руки задрожали ее. Неужто отец Ожану прислал? Домой Мирославу воротить хочет? Мысли вихрем закружились в голове, одна на другую наскакивая. Мира дверь отворила и задрожала.

На пороге и правда Ожана стояла – все с таким же лицом недовольным, но глаза ее теплом светились. Мира замерла на мгновение – оглянулась по сторонам, гадая: или разум с ней шутку злую играет, или из нечисти кто решил ее с ума свести, но стоило Ожане руки к Мире протянуть, так и кинулась она обнимать соседку, что матушку ей заменила. Плакала Мира, слезами горькими заливая кафтан Ожаны, пока та ее по спине неловко гладила.

– Что ж ты меня в терем не пригласишь? – хрипло Ожана бормотала слова, будто смущалась она, Миру увидав, а Мирослава и не слышала этого.

– Отчего же не приглашу? Входи, коль пришла.

Мирослава отпрянула, сама смутилась порыва своего душевного. Вытерла рукавом рубашки щеки мокрые и отступила в темноту да прохладу терема лесного. Не верилось ей, что соседка перед ней. Мира уже и помыслить не могла о счастье таком, а оно вон, на пороге стояло.

Ожана с ноги на ногу переступала на крыльце, на Миру исподлобья глядя, а потом выдохнула шумно и следом за Мирославой в сени вошла.

Мира места себе не находила. Металась по кухне, будто зверек раненый в жилище людском. Ждала, что Ожана ей скажет, да одновременно с этим боялась слов ее.

Поставила Мира перед соседкой кружку с травяным настоем, сама напротив уселась, голову руками подперла да вздохнула тревожно. Ожана молчала, разговор сама не начинала, потому Мира заерзала снова.

– Что тебя, матушка, привело сюда? Да как нашла меня в чаще лесной?

– Найти тебя просто оказалось. Охотники ходили в лес тут давеча, сказали, что девушку русоволосую видели в чаще. Думали, что твари навьи их путают, а потому и подходить забоялись, а я как услыхала, сразу поняла, что ты это, Мира. Не могла ты так просто сгинуть. Всегда сильная духом была.

Накрыла Ожана ладонью руку Мирославы, да так тепло Мире от этого сделалось, будто домой воротилась она.

– Почему же батюшка не пришел?

Не удержалась, задала вопрос Мира, хотя сердце сжималось тревожно. Ведь понимала, что не просто так Ожана одна пришла. Ежели нет тут брата и отца, значит, не захотели они Миру увидать…

– Он не знает про тебя, – мотнула головой соседка да убрала ладонь от руки Миры. – И брат твой не знает. Не сказала я им.

– Почему же?

– Решили все, что сгинула ты в лесу, а говорить про тебя отец запретил. Так что для деревни умерла ты, Мира. Нет тебя больше. А ежели воротиться вздумаешь, то не примут али вопросы задавать начнут. А есть у тебя на них ответ? Как же одна в лесу столько месяцев прожила? Как не сгинула?

Мирослава отшатнулась от Ожаны, будто та змеей ядовитой обернулась. Вспомнила Мира, о чем Дар ей рассказывал: как в родной деревне их приняли, как Ждану сожгли за то, что за подменыша по глупости приняли. Поняла, что и ее такая участь ждет, коль отважится в деревню воротиться. Не врала Ожана – понимала, что Миру в деревню больше не пустят, а раз отец за нее вступаться не будет, так и нечего ей там делать.

Стиснула ладошки тонкие Мирослава под столом, так, чтобы не выдать Ожане смятения своего. Не хотела она показывать, как больно ей на самом деле было. И пусть не одна она жила и выжила только благодаря братьям названым, а все равно в деревне не приняли бы ее. Страх и гнев народа деревенского еще и на Дара с Даном могут перекинуться, а такого Мира допустить никак не могла.

– Как там батюшка, не хворает? – выдохнула Мира тихо.

– Не хворает. А Святослав с дочкой моей к свадьбе готовятся. Храбра все, правда, по