Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

Ожана встала, в окно глянула, а потом на лавку подле Мирославы опустилась. Принялась про деревню рассказывать, про то, как Горын слег совсем, про Храбру и свадьбу грядущую ее да про брата, которого тоска съедает. Плакала Мира, пока Ожана руками ласковыми волосы ей перебирала, плакала по жизни утерянной, хотела хоть в последний раз на брата да подругу одним глазком глянуть. Но в голове все слова Дара звучали, оттого и решиться Мира не могла. А Ожана все говорила да говорила. Уже и солнце к закату клониться стало, а все не могла соседка рассказ свой закончить.

Радовалась Мирослава за брата, что счастье свое нашел, за подругу счастлива была. Знала, как Храбра Свята любит, а потому не могла обижаться на них за то, что забыли они Миру. И пусть Мирослава вдали от дома теперь жила, а в сердце тепло стало от рассказа Ожаны, хоть и отдавало тепло это горечью полыни.

– Пора мне, Мира. Засиделась я с тобой. Обо всем забыла, да только так увидеть мне тебя охота было, что не смогла не прийти.

Поднялась Мирослава с лавки, в окно глянула, увидела, что темнота чернильная по лесу разливается, забеспокоилась об Ожане.

– Оставайся, матушка! Как же ты дорогу потемну в чаще отыщешь? А с утра завтра по светлому и пойдешь.

– Не волнуйся, дочка. Дойду. Как сюда пришла, так и обратно путь отыщу, а ты дар от меня прими. Я же не с пустыми руками пришла. Кольцо тебе принесла. Да не просто кольцо, а матушки твоей. Она сберечь просила, вот я и берегла, да все отдать тебе случая не представлялось.

Ожана поднялась вслед за Мирой, ладонь ей протянула, а на ладони перстень огнем зеленым переливается. Такой красоты, что аж в глазах у Мирославы зарябило. Цвет – травы сочной, сияние – солнца утреннего. Зажмурилась крепко Мира, чтобы слезы заново не полились. А как глаза открыла, так снова на перстень матушкин поглядела – взять хотелось его, да только отчего-то словно не могла.

– Чего же ты, дочка. Бери перстень. Матушка твоя тебе его отдать хотела, да не успела. Ты бери да о доме не забывай. Как бы оно ни вышло, а все равно семья мы твоя.

Кивнула только Мирослава, ком тугой в горле говорить ей мешал. Совсем расчувствовалась. Сжала перстень в ладони, на Ожану взгляд печальный подняла.

– Спасибо, матушка. За все спасибо. Что нашла меня и проведала. Ты заходи еще, коль не страшно по лесу одной идти. Я ждать тебя буду.

Ожана Миру обняла да за порог и выскочила. Тихо стало в доме, пусто, будто и не было никого тут вовсе. Мирослав кольцо с камнем зеленым в руках покрутила, оглядела со всх сторон, силясь вспомнить у матери родной такое, да пригорюнилась. Красивое кольцо Ожана Мире подарила, о матери покойной напоминать ей станет. Бросила Мирослава взгляд задумчивый на руку правую, где алым светом перстень другой горел, а потом то кольцо, что Ожана ей принесла, сжала ненадого в ладонь и на палец руки левой надела. Красиво оно переливалось, так красиво, что сердце у Мирославы в груди затрепетало от волнения. Душно ей сделалось, затуманился взгляд. Мира села на лавку, голову ладонями подперла. Понимала, что волнение тому причиной – и Ожаны приход ее взволновал, и подарок этот – память о матушке…

В глазах у Мирославы вовсе потемнело, пошатнулась она, за лавку руками побледневшими уцепилась. Сердце пуще прежнего стучать принялось. Страшно Мире сделалось, испугалась, что до спальни своей не доберется – так душно ей было. С трудом она на ноги поднялась, пошатнулась снова, чудом на пол не свалилась. На воздух ей надобно было, чтобы ветер лесной ее щеки разгоряченные остудил. На крыльце-то ей всяко легче сделается…

Насилу Мира до крыльца добралась, за стены держась, не видела почти ничего от темноты, что накрыла ее. А как дверь распахнула, так и осела на ступенях. Сердце стукнулось испуганно о ребра, тревожно так, словно знало, что беда пришла. А потом затихло совсем. Упала Мирослава на крыльцо замертво, только выдох рваный из груди ее вырвался и в темноте лесной растворился.

Глава 15

Тревога неясная Дара вперед гнала. Бежал он к терему, словно от этого жизнь его зависела. Болело сердце, беду чуяло. Перепрыгивал Дар через деревья поваленные, лап не чувствуя. Не хотел он Мирославу одну в тереме оставлять, больно доверчива она была да душою чиста, но пришлось уйти им с братом. Не могли они – слуги Лешего – ослушаться хозяина своего. Он их спас, а они служить ему поклялись. А коль велел он им за порядком следить в чаще лесной да нечисть навью расшалившуюся на место ставить, надобно было исполнять долг перед хозяином.

Перепрыгнул Дар ствол поваленный, качнул головою мохнатой, оглянулся назад на брата да зарычал недовольно – Дан медленнее бежал, то ли беды не чуял, то ли сил уже не осталось у него. Долго они по лесу уже бежали, а Дар все гнал брата вперед, передышки не давая.

Замедлился Дар немного, подождал, пока брат нагонит его, носом мокрым ткнул в бок, зарычал угрожающе. Второй волк, в которого Дан обратился, меньше был. Оттого сразу ясно было, кто из них старший брат. Дан заскулил тихо да кивнул неуверенно. Голову мохнатую к земле склонил, уши прижал да снова скулить принялся. Видать, тоже почуял, что не так что-то в лесу отныне стало.

Дар прислушался, носом повел в сторону, понять силясь, что не так в чаще знакомой и родной. А как понял, так оскалился – то тревога меж ветвей запахом гнилым расползалась, будто смерть предрекала, а значит, бежать надо было еще быстрее, чем прежде.

Дар снова зарычал на брата да припустил меж деревьев к терему. Иглы сосновые в лапы впивались, в шерсти путались, ветви низко висящие по глазам били, но не обращал Дар внимания на это, бежал со всей мочи, хотел Миру живую и здоровую увидеть. Да только как возле крыльца очутился, сразу понял – опоздали они. Сгинула Мира, сама Смерть за ней успела прийти, пока братьев дома не было.

Брата Дар уже в человеческом обличии встретил. Хмурый стоял подле Миры, лицо черным почти от горя сделалось. Винил он себя, что Мирославу не уберег. Ежели не оставили бы ее так надолго, может, и не пришла бы беда на порог терема их лесного. Они с Даном в Мире