Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

Только в этот вечер не раздавался смех в тереме лесном. Притихли все, словно ждали чего-то. Дар все на лес хмуро глядел, пока Мира его самого разглядывала, не таясь почти и глаз не отводя. Много братья рассказывали ей про нечисть навью, а про себя так ни словечка и не сказали. Потому и вопросов у Миры немало было, да все задать их она не решалась никак. Казалось, братья сами рассказали бы, ежели захотели, не силой же из них правду тянуть? Не желала Мира настаивать, да так долго они жили вместе, что думалось ей – все же пора им правду открыть, какой бы она неприглядной ни оказалась.

Поглядела Мирослава на Дара, вздохнула, словно с духом собираясь, да только рот открыла, а вымолвить ни слова не смогла – страшно ей сделалось. Что, если братья не захотят рассказывать ни о чем да прогонят ее вдобавок? Все ж сказали они давеча, что не их секрет это. Может, и не по своей воле молчали они да Мире не открывались?

Не смогла Мирослава вопрос свой задать, отвернулась от Дара, глаза потупила, да только окликнул ее брат названый.

– Ты говори, Мира, не стесняйся, – обернулся Дар к ней. – Вижу, что вопросы терзают тебя давно, покоя не дают да спать мешают. Ты спрашивай. На что сможем – ответим, а ежели нет – тут уж не серчай.

Кивнула Мирослава, руки тонкие на коленях сложила да край платка теребить принялась. Боязно ей было, да Дар прав был – незнание мучило ее, только о том и думала Мира, что не знает правды всей о людях, которых братьями назваными величать стала.

Подняла она взор свой светлый на Дара да собралась с силами – вымолвила едва слышно:

– Чей терем это, раз не ваш он? Да почему вы удивились, что Ожана пришла? Неужто отыскать его в лесу не может никто? Колдовство какое его скрывает?

Дар кивнул ободряюще, словно такого вопроса и ждал он от Миры. Поглядел на нее пристально, отошел от окна и сел подле нее на лавку. Руки ее, что платок теребили, накрыл ладонями своими и вздохнул. Поняла Мира: сейчас расскажет он все, что сможет. Не станет увиливать в это раз, и от этого на душе у нее тепло сделалось.

– Помнишь, мы рассказывали, как в лесу очутились? – вместо ответа спросил у Миры брат старший. – Детьми несмышлеными да испуганными?

– Помню, – кивнула Мира, чувствуя, как боль, что Дара терзала, снова в сердце ее поселилась. – Как забыть-то такое?

– Мы как в лес вернулись с Даном, думали, нас лесавки встретят. Не зря же мы с ними столько дней в лесу провели. Решили, может, подскажут они, что же делать нам теперь да как жить дальше. Горько нам было от смерти Жданы, да пути назад в деревню у нас больше не осталось, а в лесу страшно было: волки выли, ветер ветки ломал. Только не нечисти мы боялись, а злобы людской, что толкнуть могла деревенских за нами в лес, да животных диких – громко волки выли, будто кровь свежую чуяли.

Замолчал Дар, словно воспоминания те боль ему причиняли, как рана старая да не зажившая до конца.

– Только лесавки попрятались в листве палой, не выходили к нам больше, не звали в игры играть да хороводы водить. Тихо так сделалось в лесу, словно и не было в нем отродясь духов да нечисти навьей, – угрюмо Дан подхватил. – Так и бродили мы вдвоем, от страха трясясь, пока ночь на лес не опустилась да не укрыла все темнотой тягучей.

И столько горя в словах его было, что Мирославе обнять захотелось братьев названых. Знала она их тоску да печаль, что в прошлом крылись, понимала, как трудно пришлось братьям. Сама уходила из деревни родной в лес страшный и неприветливый да чуть с ума не сошла от страха и холода. Не понимала Мира, как выжила в ту ночь памятную, а братьям и того страшнее было – детьми совсем в лес ушли, маленькими да несмышлеными. Одно хорошо – были они друг у друга, не разлучил их Суд, а потому и справились они с испытанием тем жестоким.

– Что же дальше стало с вами?

Дар обернулся к ней, глаза потемневшие поднял да моргнул медленно, словно силясь вспомнить, где он и как тут оказался. Совсем его память в омут прошлого утянула, а Мира тому виной была. Холодок по спине ее побежал оттого, что к правде так близка она оказалась. Только вина горечью полыни на языке отдавала. Не хотела Мирослава раны старые бередить, да без правды уж невмоготу ей жить было. Пусть догадывалась она обо всем в глубине души, понимала, что сама уже знает ответы, да только хотелось убедиться ей, от братьев услышать правду всю о тереме и о них самих.

– А дальше мы, Мира, Лешего повстречали в лесу. Он-то нас такими и сделал.

Хоть и был голос Дара спокойным да ровным, почудился Мирославе в нем рык нечеловеческий. Обернулась она да в панике в окно глядеть принялась. Думала, волки у крыльца стоят голодные, но пуста поляна была, на которой терем стоял. Ни души вокруг не видать. Что ж это, снова ей чудится разное?

– Чего ты испужалась так, Мира? – усмехнулся Дан, на брата старшего не глядя. – Али думаешь, Леший – зло, какого страшнее на свете белом нет? Неужто не поняла еще, не догадалась, чей терем такой гостеприимный домом твоим новым сделался?

– Догадалась, – едва вымолвила Мира губами пересохшими. – Да только что толку от моих догадок, коли мне все равно страшно?

– Не бойся, Мира. Сама знаешь, что порой люди куда страшнее, чем нечисть неведомая. А хуже всего, что от людей мы не привыкли зла ждать, потому оно и ранит сильнее.

Согласна Мира была со словами Дана. Знала прекрасно, как боль душу терзает, когда самые родные люди хуже зверей диких оказываются. Оттого и стала подвоха везде ждать, а после того как Ожана в терем лесной наведалась да Мирослава чуть не сгинула от подарка ее, и вовсе не хотела никого видеть, кроме братьев названых.

Не ответила она Дану, только в окно с тоской поглядела, про Ожану вспомнив. Так и не убедили ее братья в том, что она знала, какое зло творит. Дан головой только покачал да