Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

– Кто ж такое сотворил с тобой? А? Злая девка стала, всю доброту забыла, коей я тебя окутывала.

Цедила Ожана слова злые да обидные, а Мира как стояла прямо, так и осталась стоять. Пусть на душе кошки дикие скребли, пусть больно было оттого, что Ожана ее ругать принялась, да только боялась Мира, что невольно соседка ей зло причинит, а зла Мирослава уже вдоволь насмотрелась.

– Вижу, что не уступишь. Что ж, может и хорошо, что ты от жизни одинокой такая стала. Пригодится тебе, коль домой воротиться не сможешь. Ну давай, хозяйка, чаем меня пои, раз это все, что дать ты мне можешь в ответ на добро мое.

Будто специально Ожана слова такие подбирала, чтобы острыми иглами они в самое сердце Миры впивались. Ранили его, дыры, кровью сочащиеся, оставляли. Мирослава не понимала, за что Ожана с ней так. В прошлый раз теплом слова ее напитаны были, а в этот раз не слова – яд один.

– Ты зачем пришла, матушка? Недавно же была только. Что ж тебя вынудило по лесу идти, ноги стирать?

Пока воду грела, все на Ожану Мира глядела. Подмечала, как лицо у той хмурым делается, словно самой ей не нравилось, что она в тереме да с Мирой оказалась. Не понимала Мирослава, зачем явилась Ожана. Может, и правы братья были? Извести она Миру хотела, колдовством черным сгубить? Да только понять не могла Мирослава – за что? Что такого она сделала, раз одним своим существованием мешала жить людям, от которых ушла давеча?

– Говорю же, дочка, соскучилась, истосковалась. Храбра все к свадьбе готовится, покинет меня скоро, в дом мужа своего законного уйдет да одну меня оставит. Вот я пришла хоть на тебя поглядеть. Ты же мне как дочь родная, с младых лет тебя воспитываю. Все отца твоего уговорить пытаюсь пустить тебя в дом отчий.

И вместо яда из уст Ожаны снова мед полился, а Мира как услыхала слова Ожаны, так не глядя и села на лавку. Чудом не промахнулась – до того неожиданны были слова соседки, что Мира не сразу поверила в них.

– Как же так? Знает батюшка, что жива я? Что в лесу не сгинула?

– А как же ему не знать? Я как пришла от тебя в прошлый раз, в ноги ему бросилась, рассказала, что видела тебя в лесу, да только наврала, будто поговорить не смогла. Все упрашивала его шанс тебе дать, поверить – не виновата ты в том, что Горын сотворить с тобой хотел. Да пока не убедила я отца твоего. Больно горд он, да и не до этого ему сейчас. Горын-то помер, Мира. Слег с болячкой неясной да так и помер почти сразу. За ночь прибрала его Смерть.

Странное с Мирославой сделалось – слова о смерти дядьки родного должны были ее огорчить, да только не чувствовала она горечи от новости этой. Радость несмелую ощутила, но тут же устыдилась этого, будто не заслуживал он кончины безвременной.

– Горюет батюшка о смерти брата родного?

С трудом слова Мире давались от чувств, что в душе ее расцветали бутонами алыми. Старалась она, чтобы Ожана радости ее не увидала. Что она о Мире тогда подумает, ежели та от известия о смерти дядьки родного радуется, а не причитает?

– Горюет. Я потому пока про тебя и не напоминаю ему. Вот предаст он Горына земле сырой, так я и поговорю с ним. Праздник же скоро, свадьба долгожданная, чем не повод дочь в семью воротить, подарок сыну да снохе на свадьбу сделать?

Призадумалась Мира. Что ежели и правда отец смилостивился над ней? Могла ли она в деревню воротиться да жить в тереме купеческом, как прежде? Хотела ли? Не получилось у Мирославы ответ так быстро отыскать, уплывал он от нее, словно кораблик из листика, что детвора на пруду по осени пускает. Обдумать ей надобно все было. Вздохнула Мира тяжко да на Ожану взгляд свой подняла.

– Оставайся на ночь, матушка. Как же я тебя из терема в ночь прогоню? Расскажи мне пока, как дела дома да как там Святослав с Храброй.

Кивнула Ожана, улыбнулась ласково. Да нежданно достала из-за пазухи ленту атласную. Красивую, что глаз отвести нельзя было. Синяя лента была, как небо летнее да гладь озерная.

– Хорошо все, Мира. Вот братец тебе гостинец передал. Как услыхал, что ты жива да здорова, бросился в лес, насилу его Богдан остановил. Вот велел подарок тебе отдать. Не откажи, дочка, умасли брата родного. А как домой воротишься, он рад будет, коль ленту в косе твоей русой углядит.

Как зачарованная, Мира на ленту смотрела. Забыла совсем, что кольцо с ней заколдованное сделало в прошлый раз. В голове только мысль о брате билась, что знает он – жива Мирослава, ждет ее, подарок ей передал. И так Мире домой захотелось остро, что подскочила она с лавки, выхватила из рук Ожаны ленту синюю да тут же себе на голову и повязала. Решила, что хоть так к брату ближе станет, а там, ежели отец сжалится, и вовсе воротится домой.

Только как ленту повязала, тут же расплылось лицо Ожаны, смешалось с темнотой, из окна лившейся, словно поглотила соседку тьма живая. Покачнулась Мира, осознала, что натворила руками своими. Поняла, что братья названые правду говорили: сгубить ее кто-то специально хочет. Протянула Мирослава ладонь к волосам своим золотистым да не смогла ленту с головы сдернуть. Намертво она в волосы вцепилась, али сил у Миры больше не было ее снять. Осела она на лавку, руки безвольно опустила, всхлипнула тихо, на Ожану глядя, да губами онемевшими прошептала слабо:

– За что, мату…

Не хватило сил у Миры закончить вопрос, что в голове звенел. Выдох вместо слов с губ сорвался. Прижала она ладонь к груди – туда, где сердце билось неистово, да тут же и умерла снова.

Глава 19

Морана у окна терема купеческого стояла, глядела, как пасынок ее с соседской дочкой во дворе милуется, да с трудом тошноту сдерживала от лобызаний их. Не любила она все эти нежности, оттого и Богдана к себе почти подпускать перестала. Ох он и бесновался, конечно, ругался на чем свет стоит, да только так, чтобы не услыхал кто из соседей ненароком, а Моране хоть бы хны. Не пускала она его в спальню – и все