Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

Тяжело на сердце у Дара сделалось, камень огромный будто к земле придавил его. Не уберегли они Миру. Хоть и старались убедить, что зло ей другие причинить хотят, да добра она слишком оказалась, чиста и светла душой, а потому доверчива. Все в людях хорошее искала, все не могла зла в них разглядеть – вот и поплатилась.

Каждый шаг Дару с трудом давался: не хотел он на Мирославу мертвую глядеть, хотелось ему, чтобы выбежала она в сени, смехом своим звонким их встретила, закружила в танце да руками тонкими за шею обняла. Но тихо в тереме было, словно нет в нем никого, только знал Дар, чуял, что здесь Мира, да только не может выйти к ним.

Вошел Дар в кухню и замер на пороге. На лавке Мирослава лежала, словно уснула ненароком да так там и осталась на всю ночь. Только видел Дар – не спит Мира, грудь ее не вздымается, чуял дух неживой, что витал вокруг, слышал тишину, что сердца стук заменила.

Бросился Дар к лавке, подхватил Миру да к груди прижал. Как ни старались они с Даном, а все равно не уберегли сестру свою названую. Прибрала ее Смерть.

– Да почто она пустила в дом опять кого-то? – крик из груди Дана вырвался, отчаяния да боли полный.

На колени перед лавкой опустился он, косу Мирославы меж пальцев пустил, волосы – чистое золото. Как живая Мира лежала, будто спала крепко, даже на щеках ее румянец алел.

– Тоска ее одолела, душу чистую, что по родным скучает, разъедала хуже сока бодрана[12]. Вот и отворила дверь снова, впустила сама беду в дом.

Дар задумался на секунду, Миру на лавку опустил бережно да оглядел внимательно. Вспомнил, как Мирославу в прошлый раз умертвить пытались, а потому решил, что и в этот раз хитрости ведьмы черной на большее могло не хватить. Может, и был у них шанс отобрать сестру свою названую у Смерти?

– Поищи на Мире то, чего не видал никогда, – приказал Дар брату.

Дан кивнул, вопросов не задавая, сам Мирославу оглядывать начал. Недолго братья метку колдовскую искали – нашли и принялись снимать ленту с головы, да только так просто не давалась она им. Словно змея ядовитая, обвилась она вокруг головы, не хотела выпускать из объятий своих смертельных. Поглядел Дар на руку Мирославы, отыскал глазами кольцо волшебное, пуще прежнего ленту на себя тянуть стал, да поддалась она наконец ему, выпустила Миру. Дар ленту на пол бросил, а она почернела вмиг, словно гореть на глазах принялась. В золу превратилась да просы́палась меж досок деревянных.

Дар Миру на руки подхватил снова, прислушался, да только не забилось сердце ее, не разомкнулись уста, дыхание не вернулось.

Зубами скрежетать Дар начал. Как же это? Сняли же они подарок колдовской, убрали силу ведьмину, почему Мира в себя не приходит?

– Неужто и правда опоздали мы?

Печален голос Дана был, что подле брата стоял да на Миру глядел. Дар мотнул головой, словно верить не хотел, что Смерть успела первее их, прижал Миру к груди крепче, зашептал слова ей ласковые на ухо. О любви своей братской говорил, о том, как виноваты они перед Мирой: оставили одну ее да не уберегли от зла людского. Верил Дар, что слышит она его: только пробиться надо сквозь силу колдовскую, что не хотела выпускать Мирославу, потому и не умолкал, все говорил с ней да говорил.

Не помнил Дар, сколько времени простояли они так. Уже и ноги гудеть его начали, да солнце к закату клониться стало, а он все с Мирой разговаривал. Отобрать ее у Смерти надеялся. И уж отчаялся почти Дар, смирился, что снова сестру потерял по глупости своей, да глаза Мирослава открыла, поглядела на него несмело, будто ждала, что ругаться сразу же Дар примется, а он лишь крепче к груди ее прижал, не веря, что смилостивились над ними боги. Вернули им Миру живую и здоровую.

– Ты прости меня, Дарушка, – почти неслышно губы Мирославы шевелились. – Я ослушалась тебя, пустила беду в дом, а когда поняла, что прав ты был, поздно уже сделалось. Я ленту сорвать с головы пыталась, да сил не хватило. А вы снова меня спасли, глупую.

Едва слышно Мирослава молвила, слаба еще была, почти на той стороне оказалась. Дар сердился на Миру, да только так рад былвидеть ее живой, что и сказать не мог ничего в укор ей. Понимал, что еще ждет их разговор серьезный, но оттянуть его решил. Пусть Мирослава в себя придет, да и они с Даном отдохнут. Устали братья по лесам мотаться, нечисть расшалившуюся ловить, да и Мира их тревожиться вновь заставила. Успеют еще отругать они Мирославу, а потом о важном подумать: как ведьму черную отыскать да заставить прекратить свои злодеяния? Узнать это надобно было, иначе не жить им спокойно больше.

* * *

Снова дни потянулись вереницей друг за другом. Тепло на улице совсем сделалось, лето почти пришло долгожданное. Мирослава все больше на полянке сиживала, на сосны могучие глядела да трелями птичьими заслушивалась. Не хотелось ей в тереме сидеть: душно там делалось ей, да память услужливо воспоминания подбрасывала о том, как она доверчива оказалась и глупа.

Злилась Мирослава на себя за наивность детскую и уже вроде бы убедиться должна была, что Ожана ей зла желает, а все одно – думала, что не виновата соседка, не по своей воле она Миру сгубить пыталась. Хотела Мирослава в деревню воротиться, отыскать виновного, да братья дальше полянки пускать перестали, оттого и задыхаться Мира начала. Душила ее опека такая, хоть и понимала, что сама виновата в этом. Не пустила бы Ожану в терем – беды бы не случилось, а значит, и братья не стали бы Миру от всего света прятать. Думала, как от опеки избавиться, да голос ее из дум невеселых вырвал.

– Ты, Мира, почто такая грустная?

Вышел Дан из-за деревьев, обернулся, сбросил шкуру волчью, к Мирославе подошел, а она нахмурилась пуще прежнего, рассердилась на братьев названых.

– Вы с Даром по лесу гуляете, ветер вам друг, а жители лесные – братья, а я сижу, словно к цепи привязанная. Не могу так больше, задыхаюсь в тереме!

– Как же мы тебя в лес пустить можем, ежели тебя ведьма злая сгубить решила?

– А я ее потому и найти хочу, узнать, кто и за что меня со свету сживает! Не Ожана это,