Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

class="p1">В комнате у Мораны светло было. Смело солнце стены позолотило, прогрело покои колдовские, не зная, что кроме его лучей в покоях и нет больше ничего светлого да доброго. Одна душа Мораны чего стоила – черная, прогнившая. Ежели душу можно было бы на лице разглядеть, то Морана самой уродливой бы сделалась, а потому и волновалась она о красоте своей да молодости. Сама знала, как внутри нее темно и затхло, да только ее-то это не смущало вовсе, а вот людей вокруг одурачивать красотой своей она любила.

– Ты мне сначала вот что поведай. Как же так вы-шло, что дочка Богданова жива оказалась, хотя ты мне сказала, что хворь ее в могилу свела? Да не смей в этот раз увиливать, а не то не поздоровится тебе!

Вздрогнула Ожана, знала, что Морана не пустыми угрозами сыпет: догадывалась, кто Горына на тот свет отправил. И пусть не жалко его было, заслужил он участь свою, да только разделить судьбу его не хотела Ожана, потому кивнула покорно и глаза в пол опустила.

– Не болезнь Миру сгубила, а отец родной да брат любимый. Они уехали по делам своим купеческим, а девку дома с Горыном оставили. А что дальше было, ты, поди, и сама догадалась.

– Я, может, и догадалась, да от тебя хочу правду услышать.

Понимала Морана, что Ожана ей скажет: сама видела, как похотлив да гадок Горын был. Но в голову не могла взять, что дальше с дочкой Богдановой сделалось.

– Горын к Мире под рубаху полез, а она ему морду углями пожгла да к нам прибежала. Я сор из избы выносить не хотела, велела ей не говорить никому, слухи не пускать. Это ж где видано, чтобы дядька родной да на племянницу покусился? Но Горын отомстить ей захотел – сам письмо Богдану отослал, будто это Мира его соблазнить вздумала, а Богдан и вспылил. Сама знаешь, нрав у него горячий.

– Дальше что?

– А дальше Богдан велел Святославу сестру изрубить да собакам скормить, а он не смог. Жалостливый больно оказался, а может, духу не хватило. Но и защищать не стал Миру, сказал, чтобы убиралась она из терема куда глаза глядят. Мирослава в лес и ушла.

Усмехнулась Морана, едва в голос не расхохоталась. Это что ж выходит-то? Она своими руками за честь падчерицы отомстила Горыну? Вот суденицы-затейницы, что только на роду людском не напишут! А Горын-то каков? Племянница ему едва глаза не выжгла, а ничему не научила. Он сразу, как в себя пришел, к жене брата полез. Только не ведал он, что Морана не так проста да слаба, как дочка Богданова. Думал, что за терем купеческий и жизнь сытую она и с ним лечь не откажется, да просчитался. Подумала Морана, что Богдан и ей бы не поверил, коли она правду ему поведать попыталась бы. Горын отбрехаться сумел бы, а Морану могла участь падчерицы ждать. Хорошо, что она сама с Горыном поквиталась. И гниль такую со свету сжила, и себя в грязи этой не замарала.

– С этим ясно все. А что там с девкой?

Волновало это ее теперь куда больше. Падчерица не только лицом, но и душой чиста оказалась. Брата от беды да от гнева отцовского уберегла, про Горына так никому и не сказала. А таких светлых Морана на дух не переносила. И что их Горын невольно связал между собой, ей без разницы было. Не могла она дочке Богдановой позволить по свету белому ходить.

– А я же все сказала, – всплеснула руками Ожана. – Всю ночь над ней просидела, к дыханию прислушивалась, да так и не ожила Мира. Все я выполнила, как ты велела.

– Это хорошо. А теперь поди прочь.

Попятилась Ожана к двери – и в один миг след ее простыл. А Морана довольна была. И зеркало ей то же сказало, пока Ожана по лесу бродила, а значит, можно наконец забыть про девку гадкую с косами, что ярче золота чистого. Улыбнулась Морана, к зеркалу подошла. Да не шла даже, как пава плыла – статная, величественная. Хорошо на душе ее сделалось, решилась проблема, как хотелось ей.

Огладила она раму зеркала, тронула отражение свое да прошептала елейно:

– Нет меня прекрасней на всем белом свете.

Зеркало забурлило, рябью пошло, исказило лицо Мораны, что в отражении нарисовалось, да терем лесной показало. Морана аж задохнулась от злости, что сердце ее сковала. Быть того не могло!

– Это что же…

– Ты смотри, хозяйка, да внимательно смотри и не упусти ничего, – молвило ей зеркало волшебное, не дослушав.

Потемнело в глазах у Мораны, зубы скрипнули от досады, но осталась стоять подле зеркала да в отражение волшебное вглядываться, а там как раз и волки на поляне появились. Морана дышать перестала, глаз с них не сводила, а волки сбросили шкуры свои, людьми обернулись да в терем лесной вошли.

Глава 20

Дар почти сразу беду почуял: еще далече они с братом от терема лесного были, а он уже понял – ослушалась его Мира снова, да оттого стряслось что-то плохое с ней. Припустил Дар, что мочи было, лап не щадил, бежал, клоки шерсти на ветвях оставляя, так бежал быстро, что даже на Дана не оборачивался: знал, что брат не отстанет, за ним следом бежать припустит, хоть и слабее он Дара был. Так и бежали волки серые по лесу – только и мелькала шерсть серая меж деревьев. Спряталась нечисть, звери лесные разбежались – боялись они гнева слуг Лешего да на глаза оттого попадаться не хотели им.

Добежали волки до терема лесного. Так бежали, что языки из пастей свесили да едва не задохнулись оттого, что на полянке смрад смертельный стоял от колдовства черного да злого. Страшно Дару сделалось, испугался он, что не успели они в этот раз вовремя воротиться, до того смрад удушающий стоял, словно Смерть уже успела прийти да забрала Миру далече – так, что воротить ее назад нельзя было.

Обернулся Дар из волка в человека, бросился к терему, а Дан следом за ним припустил, на ходу шкуру серую сбрасывая. В тереме дух колдовской еще сильнее чувствовался – в нос забивался, под кожу проникал да с ума почти сводил.

– Чуешь? – повел носом Дан, на брата не глядя. – Совсем черная сила, столько злобы да ненависти в ней, что аж дышать нечем!

– Чую, брат. Видать, опоздали мы с