Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

Недолго Морана к дороге готовилась – пару дней у нее всего ушло, чтобы все нужное собрать. Богдан как знал – снова с сыном по делам уехал, а как Свят из дома вышел, так и Храбра к матери наконец вернулась да в тереме купеческом шастать перестала и под ногами у Мораны путаться. Та и была сама себе предоставлена – весь терем в ее распоряжении, колдуй, сколько душе угодно. Морана осторожна была, не хотела, чтобы слухи по деревне поползли, не хотела, чтобы вилами ее гнали али еще хуже – на костер повели. Народ глупый в деревне жил, боязливый. Когда помощь нужна была – люди первые к ведьме шли, не гнушались на коленях стоять да блага себе вымаливать. Ладно бы еще здоровья да лета жизненные просили, а то все больше золота и мужей чужих. А как ведьма полезной быть переставала али твориться что в деревне страшное начинало, так сразу за вилы хватались, на ведьмин дом с факелами шли. Помнила Морана, как люди дом ее матери сожгли, а потому и ненавидела их люто. Презирала народ за то, что тот духом слаб да жесток. И пусть ее душа чернее золы была, да только почернела она в тот день, когда мать-ведьму вместе с домом сожгли, а Морана за костром тем из лесу наблюдала. Помнила она, как мать кричала, как душок сладковатый да горелый до нее, Морны, ветер донес. Оттого и перестала к людям чувствовать что-либо, кроме ненависти, яда гадючьего опасней.

Отвыкла за столько лет Морана так открыто в доме колдовать, оттого и вернулись воспоминания, что похоронила она давно. Корешки и травы, на столе разложенные, о матери напомнили, о руках ее тонких да молодых. Морана толкла в ступе колдовскй поррошок да ненавистью душу свою черную до краев наполняла. Не жалела она людей больше, изводила, совестью не мучаясь. Только внимательнее сделалась, чтобы не поймал ее кто ненароком.

Как готов порошок колдовской был, собралась Морана в дорогу. Старухой древней обратилась, платок на голову набросила, вышла из терема, пока звезды еще на небе горели ярко. Пусть и не было никого в тереме купеческом, да в деревне от людей скрыть что-то сложно было. Пробиралась Морана дорогами темными, шла к чаще лесной, от окон на расстоянии держась, а когда подошла, обратилась в себя настоящую, личину чужую сбросив. Пригодится ей еще сила колдовская, оттого и не хотела на дорогу много ее тратить. Постояла Морана недолго у леса, в чащу черную вглядываясь, да шагнула под ветви сосновые. Пора было.

* * *

Мирослава в окно глядела на то, как братья снова в лес уходят, да тревогу унять пыталась. Дар беспокоился сильно оттого, что в лесу творилось странное. Колдовство чувствовал да корни его отыскать не мог никак. А от этого и Мире не по себе было. Что ежели это та же ведьма колдует, которая и ее сгубить решила? Не знали братья этого наверняка, чувствовали что-то, да понять не могли. Это Леший коль воротится, вмиг ответы узнает, да боялись его возвращения братья названые. Гнева хозяйского страшились, потому сами хотели быстрее с колдовством черным разобраться.

Миру Дар тоже оставлять не хотел одну в тереме, да убедила она его, что больше не пустит никого на порог, не примет ничего в дар, осторожна будет. Помнила она страх, что сердце ее сжал, когда понять успела – умирает. Видела глаза братьев, слез полные, когда они почти и не ждали, что она в себя придет. Оттого и решила, что выстоит, кто бы ни явился в дом, покуда братьев нет.

Ушли Дар с Даном – хвостами серыми махнули меж деревьев, а Мира ухом воспряла. Рада была, что одна осталась в тереме. Пусть и боязно ей было, да только забота душила ее, вдоха сделать Мирослава не могла из-за нее.

Выскочила Мира из терема как была, босая да в рубахе одной. Даже подпоясываться не стала, волосы в косу не собрала. Роса босы ноги холодила, а трава их щекотала. Мира запах лесной вдыхала, воздух чистый пила – задышала грудью полной, закружилась на месте, свободу почуяв. Хорошо на душе ее сделалось, да только вмиг стыдно стало. Ушли братья беду от леса отваживать, а Мира и радуется. Нехорошо это было, не по-людски. Братья ведь не от зла ее в тереме заперли, а от любви да страха.

Опустилась Мира на ступени, солнцем еще не прогретые, поглядела в лес, что чернел перед ней, зажмурилась оттого, что солнца луч меж веток просочился да на лицо ее упал. Так и сидела, к голосам лесных зверей прислушиваясь, покуда не поняла, что идет к ней кто-то. Ветки хрустели под ногами гостя незваного, да запах его, лесу чуждый, вкруг разносился.

Вскочила Мира, глаза распахнула да от неожиданности обратно села. Слова вымолвить не смогла, только почувствовала, как слезы из глаз ее побежали от счастья, что сердце наполнило. Не верила, что еще свидятся когда…

– Что ж ты плачешь, глупая, неужто не рада брата родного увидать?

Склонился Святослав над Мирой, ладонями слезы со щек ее утер, обнял за плечи да к груди теплой прижал. Настоящий он был, не мерещился Мире. Слышала она, как сердце в груди его стучит – по-родному. С малых лет она к груди брата старшего прижималась, знала, как звучит жизнь его, что под кожей бьется.

– Рада, Святик, так рада! Не верила, что Ожана правду сказала. А ты забрать меня пришел?

Тепло в душе у Миры разливалось, враз все страхи отступили. Пришел за ней брат! Не бросил ее!

– Забрать, моя хорошая. Сжалился отец, позволил домой тебе воротиться.

Всхлипнула Мира, обхватила руками тонкими Святослава за шею, слезами рубаху его льняную намочила. Плакала да тихо бормотала. Не могла счастью своему нарадоваться.

– А я почти поверила, что сгубить вы меня решили, колдовством черным извести. Ведь что ни подарок из дому – так смерть в нем притаилась.

Отодвинул Святослав Миру от себя, в глаза ее печальные заглянул. Мирослава смотрела на брата, налюбоваться не могла. Еще он краше стал, еще статнее, не парень больше – мужчина совсем. Так рада она видеть его была, что не могла слезы унять. И бежали они по щекам ее бледным, солнцем не позолоченным, оттого что редко оно в лесу показывалось.

– Что ты говоришь такое? Какое колдовство? Окстись, откуда оно у Ожаны-то?

Нахмурилась Мира, отстранилась от брата. Не говорила она, что Ожана колдует,