Ведьмино зеркальце - Анна Дуплина

да вздохнула тяжко. Хорошо ей жилось в тереме лесном, только больно одиноко становилось иногда. Ведь только Дар с Даном у нее были, и пусть не признавалась она им, а скучала Мира по гуляниям деревенским – веселым да шумным, по смеху звонкому, что в толпе гудящей то и дело раздавался, по танцам и ярмаркам красочным. Хотела хоть одним глазком поглядеть, как там деревня родная живет, да помнила хорошо, что в прошлый раз с ней стало, когда далеко от терема забрела, оттого решила больше не рисковать.

Вернулась Мира в терем, печь затопила. Хоть и лето почти на дворе стояло, а в лесу, в тени деревьев, что свет солнечный с трудом пропускали, да в тереме, который меж сосен стоял, прохладно всегда было. И не ясно Мирославе было, то ли ее от прохлады в дрожь бросает, то ли от предчувствия дурного. Не так что-то было, сердце снова сжималось тревожно. И не нравилось Мире ощущение это.

Села она подле печи, вздохнула, в окно поглядела, а затем кольцо с камнем алым с пальца стянула да разглядывать принялась. С тех пор как в терем к братьям попала зимой студеной, не снимала его с пальца тонкого Мирослава. Вид делала, что забыла про него, да только врала самой себе. Боялась она, что непростое кольцо подобрала в лесу в ту ночь страшную. А как Дар ей про Ждану рассказал и силу колдовскую, что с ума ее почти свела, совсем Мира решила про кольцо забыть. Вдруг и Ждана что-то подобное нашла, а оно ее с ума свело? Да только снять кольцо Мира так и не решилась. Не понимала, отчего не можется ей, но голоса внутреннего послушалась. Не говорили и братья с ней о кольце, что на пальце ее алело, да это Миру и не удивляло вовсе. Братья скрытные были, и ей ли не знать этого. Столько времени бок о бок жили, а про суть свою волчью они все рассказать не решались. Вот и кольца словно не существовало для них. Но от скуки и тоски решила Мира хотя бы рассмотреть перстень. Так красиво огонь в камне отражался, светом волшебным играл.

Долго Мира сидела, в руках колечко вертя. В печи уже и дрова прогорели, жар терпимее сделался да сумерки к крыльцу подкрадываться начали. Словно одеялом кто небо укрывать принялся – серело оно, свет золотистый солнечный скрывался да таял, как снег по весне. Мира не любила темноту лесную – тягучей и плотной она ей казалась, словно в ней скрывается кто, живет, дышит да к терему подкрадывается, покуда темнота ночная его скрывает. Когда братья ночевали в тереме, не так Мире боязно было, а одна она не хотела оставаться, ночь пережидать. Не по себе ей от темноты каждый раз делалось.

Бросила она в окно взгляд да вздрогнула испуганно. Шевельнулась тьма, что уже сумерки поглотить успела. Билось в темноте той сердце живое, дыхание зловонное чувствовалось. Что-то крылось там, пугало Миру до дрожи в коленках. Надела она кольцо на палец да отпрянула от окна, в страхе рот ладошкой зажимая. Крик из груди рвался. Такой страх ее обуял, что казалось, еще раз сердце стукнется о ребра да больше не сможет. Душила ее паника, руками холодными за горло хватала, воли лишала, рассудок мутила. Попятилась Мира от окна, не в силах глаз от тьмы живой оторвать. Об угол лавки ударилась да внимания не обратила. Так и шла до тех пор, пока совсем не перестала в окне что-то видеть, а как прижалась к стене теплой, стук в дверь раздался. Не выдержала Мира, вскрикнула от страха, а он сжал ее сердце еще раз с силой да отпустил внезапно. Будто и не мешал Мире дышать и мыслить здраво. Повторился стук, вынудил Мирославу от стены отлипнуть да в сени выйти. Не хотела она дверь отворять, помнила, как темнота живая кружила подле терема, да голос знакомый и родной окликнул ее:

– Отворяй, Мира, пусти матушку в дом. Не оставишь же ты меня на улице в такую темень?

Отступил страх, а с ним враз и слова все, что братья ей говорили, из головы вылетели. Бросилась Мира к двери, открыла ее поскорее, боялась, что темнота Ожану поглотит да косточек даже не выплюнет, потому и пустила соседку в дом, а та улыбнулась Мире ласково.

– А я к тебе, дочка, снова. Совсем меня старую тоска по тебе съедает. Ты не серчай, что я так поздно в гости к тебе пришла. Чаем напои меня да к печи усади. Совсем я с ног сбилась, покуда дошла.

Отошла Мира вглубь терема, пустила соседку на порог, хоть клялась братьям названым, что прогонит любого, кто явиться вздумает. Молчала, правда, на Ожану с опаской глядела.

– Что ж ты, Мира, не рада мне, что ли?

Ожана на этот раз больно по-хозяйски в терем вошла. К печи сразу направилась, на лавку подле нее опустилась, брови свои изогнула. Мире неловко сделалось – все ж не стоило Ожану обижать.

– Рада, матушка, рада. Только не должна я была никого в терем пускать.

– Это кто же тебе такой наказ дал? Духи лесные али нечисть какая? С кем это ты тут путаешься?

И столько упрека в словах Ожаны звучало, что стыдно Мире на секунду стало, да не за соседку резкую, а за дружбу свою с волками-оборотнями.

– Нет, матушка. Только в тереме я все же в гостях, а не хозяйка полноправная. Так что не серчай, но на ночь остаться не смогу позволить. Вернется хозяин да отругает меня.

– И не стыдно тебе? Я к тебе по лесу шла, ноги в кровь стоптала, подарок принесла да вестей из дома, а ты меня гонишь…

Вздрогнула Мира от слов жестоких, от тона холодного. Да только зацепился разум ее за слова знакомые, снова Ожана про подарки говорить стала, а Мирослава помнила, что братья сказали в прошлый раз – из-за кольца, что соседка ей подарила, едва не умерла Мира. Что ежели и на этот раз непрост подарок окажется?

– Подарков мне не надо. Чаем напою тебя, а на ночь не оставлю.

Сама Мира удивилась резкости в голосе своем. Не похоже это на нее было – так с Ожаной говорить да на своем стоять. Всегда послушная, ведомая была, а тут… Хоть и ослушалась братьев, пустила соседку в терем, а про подарки хорошо усвоила – брать не надобно, иначе беде быть. И стыд прошел,