Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

– Даня…

– М?..

– Счастье, – произнесла она и улыбнулась, протягивая сыну альбом.

* * *

На другой день Милу как подменили. Она молчала в ответ на приветствия, вообще словно не замечала людей вокруг. Спросила только, удалось ли порисовать без нее, потом коротко кивнула, даже не дождавшись ответа, и уселась напротив Дани.

– Сегодня не самая лучшая часть, – бегло предупредила она. – Страх.

Даня рассыпал точки в альбоме, а Мила внимательно смотрела за процессом. «Страх» обратился приоткрытой дверью, «обман» – конфетой на вытянутой руке, «насилие» – отогнутой с одного края линейкой.

– Зачем? – не выдержала Лиля. Только сейчас она остро почувствовала, что все это выглядело как препарирование души.

Мила не обернулась.

– Я пытаюсь найти причину, из-за которой появилась царапина. Это всегда больно и неприятно. Жертва.

Комнату дернуло. По спине Лили пробежал холодок, сердце опасливо, но в то же время безумно-радостно дрогнуло. Словно по воздуху прошла аквамариновая рябь, едва заметная. Так мелькает пейзаж за окном машины, несущейся по трассе на огромной скорости.

Лиля видела, как точки заполнили почти все пространство листа. Мила напряженно скребла ногтями столешницу и ждала, когда Даня прочертит границы. Едва он закрыл фломастер, девочка царапнула поверхность стола, подскочила и выбежала из комнаты.

– Мила! – крикнул вдогонку ей Даня. – Мила, нет!

Безрезультатно. Альбом в спешке упал на пол, из зала раздался крик Роберта. Даня громко выругался и метнулся в соседнюю комнату. Лиля не могла понять, что нарисовано – лист перечеркнут несколько раз длинными горизонтальными полосами, – но остро ощущала, что причина всему кроется там. Ближе… Рука утопающего, высовывающаяся из моря, наполненного десятками глаз, а рядом, но отвернувшись, – Роберт. И царапины, по всему листу не просто линии, а царапины.

На осознание ушло слишком много времени – из зала доносились крики и голоса. Лиля сделала шаг, но тут же покачнулась и едва не упала. Это пол тряхнуло или у нее просто ноги подкашиваются?

В зале творилось безумие. Роберт прижался к стене, пряча лицо и непрерывно отмахиваясь, Мила стояла неподалеку. Ногти процарапывали воздух, высекали аквамарин, разделяли на пласты синего и зеленого, прокладывали путь существам, угадывавшимся по желтым парам безумных глаз. Болезнь, открывающая дорогу более страшным болезням.

– Мила, не надо! – упрашивал ее Даня. Одной рукой он тянулся к ней, другой стучал по стене.

– Убери! Убери их! – простонал Роберт.

– Не буду. Ты ведь сам их позвал? Сам принес сына в жертву, потому что желал силы и власти, но без риска для себя? Магия – это болезнь. Пора бы тебе познакомиться с ней поближе.

– Мила, прекрати! – пыталась успокоить Лиля. – Пожалуйста.

Руки Дани колотили по стене, комнату трясло, по дверному косяку поползла трещина. Да они же поубивают друг друга! Лиля едва ли не бегом вернулась в комнату. Где же, да где же… От вскрикнула от грохота и побежала обратно, зажав в одной руке ежедневник с ручкой, а в другой – синий фломастер.

Оказалось, из-за Даниной магии рухнула дверь. Аквамариновые полосы Милы дрожали, крошились и рассыпались на три цвета, желтые точки стали размером с монету, расширяли царапины до серьезных ран. Лиля подсунула больным лекарство и, хрипя от нервного напряжения, прошептала:

– Справедливость.

У Милы среди каракуль в ежедневнике проступил меч, вогнанный в землю. Царапины, повинуясь ее воле, затянулись. За неимением альбома Даня изрисовал обои. По одну сторону нарисованной двери Роберт с вещами, по другую – Даня с мамой. Лиля плакала, зажав губы ладонью.

– Уходи. Забирай вещи и уходи.

Роберт, отмахиваясь от остатков аквамариновых царапин и неразборчиво бормоча, скрылся в спальне. Загремели вешалки.

– Закончим на позитивной ноте, да, дорогие мои? – Лиля их очень любила. Боялась, но любила. Она долго не могла найти ту самую позитивную ноту, наблюдая, как пальцы Милы беспокойно скребли то кожу на руках, то щеки, то обивку дивана, пока Даня не взял ее руку в свою. – Спасение.

Через несколько секунд на стене красовался рисунок альбома с фломастером.

Татьяна Леванова

Тепло или светло?

Любовь. Я всегда хорошо знала, что это такое, я росла, любя и чувствуя себя любимой. Любовь родителей похожа на негаснущий огонь в алькове – она всегда будет там, где я ожидаю поддержку и утешение. Маму звали Яснолика, мы с сестрой поделили ее имя. Я Ясна, а она Лика. Любовь сестры – тепло ее спины в нашей сиротской кровати, крепкая маленькая рука, всегда вместе, везде. Любовь подруг, учителей, добрых людей – злых я встречала не часто и в их симпатиях не нуждалась. Любовь мира ко мне и моя любовь к миру.

Я никогда не сомневалась, что пойду в светлые, как и мои родители, конечно рука об руку с сестрой и любимым, кто бы он ни был. Иначе и быть не могло. Я создана любить и быть любимой безусловно, не нуждаясь в доказательствах и оценке. Может, это слишком просто, нет пресловутого выбора – но меня все устраивает. И хотя Серые сестры учили нас не зарекаться ни от какой из сторон, каюсь, в детстве я была маленьким снобом.

В родительском зале, в час перед сном, когда альков наших родителей сиял так нежно, я слышала их голоса и ощущала их любовь, и наши с сестрой руки соприкасались на негасимой свече. Я никогда не смотрела назад, на темную половину зала, где среди обсидиановых зеркал лежали на теплом полу дети темных. Их поза, их внезапная слабость, желание согреться в этот час вызывали у меня чувство неловкости.

То ли дело наши альковы, заостренными арками уходящие к небу, стекло и мрамор. Как я любила нашу часть зала, ангельское далекое пение, отсвет негаснущего огня на лицах друзей. А вот Лика оглядывалась на темных часто.

– Что тебе до них?

– Ты заметила? Весь день они такие бешеные, смелые, а как пора в родительский зал – ложатся там и замирают. Мы смеемся, шепчемся, молимся родителям и Создателю, ходим туда-сюда, а они просто лежат и молчат. И уходят всегда неохотно. Киса в прошлый раз даже расплакался. Ты трогала этот пол?

– Теплый. Ну и что. Молоко тоже теплое. И ты теплая, – смеялась я. – Они могли бы обняться, как мы, и согреться, если им холодно. Попросить носки, одеяло, добавку молока, наконец.

– Вот-вот. А они всего этого не просят и не хотят. Только пол в родительском зале. Я один раз Кису обняла…

– Фу, нашла кого!

– …он меня за руку укусил. И не странно ли, что половина из них,