Рассказы 27. Светлые начала - Алексей Коробков

– А почему он проводит с ними столько времени?

– Они давали ему тепло и любовь, он стремится душой к этому, а не к веселью, как другие темные.

– Ну это же очевидно, – закатывала глаза Лика. – Хватит о нем. Давайте лучше про останки грешников поговорим, почему они хрупкие, как стекло?

Анджей принимался объяснять что-то про небесный и адский огонь, а я путалась и снова задавала глупые, по мнению Лики, вопросы. Сестра терпением не отличалась. Мне же важны были не столько вопросы, сколько подольше побыть рядом с Анджеем, смотреть в его безупречное лицо, слушать его голос.

Лика отвечала за него, скучала, доставала книгу или рукоделие. Иногда начинала разговаривать с кем-то другим или вовсе отходила. Меня тогда это не беспокоило. Анджею ведь предстояло вскоре отправиться в Белый город, времени оставалось так мало, а сестра куда денется, нам на серых улицах еще лет пять куковать… Тем более ночью мы всегда были рядом, спина к спине всю жизнь, с материнской утробы до – я верю! – ослепительного неба в сияющих крыльях.

Раньше по ночам мы с сестрой долго шептались о наших детских тайнах, накрывшись одеялом с головой. Иногда засыпали нос к носу. Нам позволили поставить кровати рядом, чтобы мы не бегали друг к другу по ночам. Но чем старше мы становились, тем меньше тайн доверяли обманчивой тишине общей спальни. Для разговоров находились другие места – в доме, в саду, в городе. Но заснуть, не чувствуя теплой спины сестры, было невозможно. Однажды и этому пришел конец.

В одно холодное майское утро я проснулась от сквозняка из открытого окна и сильного запаха сирени и, продрогнув, подвинулась спиной туда, где должна лежать сестра. Лика была на месте, но прижаться спина к спине что-то мешало. Мы подскочили и посмотрели друг на друга. Потом обнялись, дотрагиваясь руками до спин. Каюсь, спящих разбудил наш ликующий крик. Лопатки наши вытянулись и стали острее.

Кончилось время детских сарафанчиков и шорт. Теперь до совершеннолетия нам предстояло носить огромные серые платья с плащами и мантии, скрывающие фигуру, особенно спину и крылья, пока они не обретут цвет.

Мое первое взрослое платье было прекрасным, предыдущая владелица вышила газовую ткань гладью и украсила узор речными жемчужинами. Лика своим тоже была довольна – ей досталось совсем новое, только что из черных мастерских, пусть без вышивки, гладкое, но с невиданными газовыми оборками на рукавах и подоле. Нам отвели крохотные чистенькие кельи и строго сказали, что надо привыкать жить раздельно: «Вы отдельные люди, у вас у каждой свой путь. И что будет, если кто-то из вас влюбится и выйдет замуж?». Мы кивали, изображая послушание, но разве можно вот так внезапно разлучиться с сестрой?

Всегда было смешно от вида подростков во взрослых платьях, которые вынуждены посещать детские уроки, и вот теперь мы стали такими же. До конца мая надо было завершить обязательное образование. Потом нас ожидали трехмесячные курсы Сестринства, и с осени мы должны начать заботиться о детишках. Сначала за дошколятами – помогать с уроками, учить их следить за порядком; потом с малышами – учить читать, одеваться, мыться; потом совсем с крохами, когда мы станем старше и ответственнее. И только перед самым испытанием – с выпускниками, у которых так много тревог и так мало терпения. Какими мы сами были весь этот год.

Учебный день тянулся так долго. В столовой мы уже помогали не спрашивая, потому что так было принято. Я заметила, что Киса, еще в детском платье, с завистью смотрит на нас, и толкнула сестру локтем. Та сама собрала в пакет остатки мяса с тарелок в мойке и отдала ему. Жаль, что не мне это пришло в голову. Впрочем, я весь день думала только об одном: как покажусь Анджею во взрослом платье.

Однако его нигде не было. Овощи чистил кто-то другой, в библиотеке работали другие братья и сестры. От тревоги я почти не могла есть, разбила пару тарелок, даже Лика не могла меня успокоить. Вечером она пробралась ко мне в келью и легла рядом, как в детстве, но недокрылышки наши мешали, да и кровать была слишком узкая.

Проснувшись, я увидела, что ее нет, и мне стало еще тревожнее. Я с самого раннего детства не болела, а тут у меня так закружилась голова, что я упала, не сделав и двух шагов, и не смогла встать. Явилась наставница, напоила меня серебряной водой и молилась со мной, пока на нас обеих не пролился ослепительный горний свет. Только потом позволено было войти Лике, которая тоже выглядела бледной и больной, но хотя бы могла ходить и работать. Она принесла мне завтрак.

– Взрослеть это страшно, – пожаловалась я.

– Не знаешь ты еще, что такое страшно, – вздохнула наставница, погладив меня по голове. – Тебе одиноко и непривычно, это первое испытание, о котором не говорят.

– Но Лике легче.

– Я всегда была тебя быстрее, – съязвила сестра, обняв меня. – Кроме того, в мою келью поставили родительскую негасимую свечу.

– А почему в твою?

– Потому что на двоих не делится! Приходи по вечерам помолиться.

– У тебя будет другое утешение, – загадочно ответила наставница.

Когда Лика ушла, наставница протянула мне листок. Ничего не понимая, я взяла его и держала в вытянутой руке, не разворачивая.

– Мне стало известно, что ты полюбила.

– Я? Полюбила? Откуда вам это известно?

– Поэтому тебе тяжелее. Сердце Лики свободно, она страдает только из-за разъединения с тобой. Ты же скучаешь иначе. Но все хорошо. Вот письмо оставили для тебя.

Письмо было без конверта, но мне было все равно, я читала раз, другой, третий, не могла понять, читала заново: «Милая Ясна. Пришло время моих испытаний. Если захочешь, навести меня в Белом городе, Собор чистых слез. Я буду очень рад тебя видеть. Анджей». Письмо предназначалось только мне. Но я никуда не пойду без сестры.

В детстве мне казалось, что Белый город где-то на краю света и придется идти пешком много дней и ночей, чтобы увидеть его площади и фонтаны. Нас возили на экскурсию на поезде, но я спала всю дорогу, потому что меня укачивало. У взрослых, как выяснилось, куда больше возможностей. Крылатые, темные и светлые, летели куда хотели, а нам, с нашими недокрылышками, настоятельница указала путь для неопределившихся. Скучные путевые часовни, вечно пустые и темные, как оказалось, предназначались для особых молитв. Но Лика внезапно заартачилась.

– Полетишь к своему Анджею? Будешь опять строить из себя идиотку, уточняя