1939 - Роман Смирнов

Сухие слова на казённой бумаге. А за ними танк, который через два года станет кошмаром вермахта. Машина, перед которой немецкие 37-миллиметровые противотанковые пушки окажутся бесполезны. Машина, к которой немцы не будут готовы, потому что ничего подобного нет ни у кого в мире.

Но за цифрами доклада стояло другое. Кошкин. Человек, который не умел останавливаться, не умел беречь себя, не умел болеть. Если его не заставить, сгорит.

Сергей взял карандаш и написал на полях: «Кошкину обеспечить всё необходимое. Люди, станки, материалы. Приоритет высший.».

Глава 12

Мартовские иды

15 марта 1939 года. Москва, Кремль

Телеграмма из Праги пришла на рассвете, в четыре двадцать семь, когда Москва ещё спала. Шифровальщик Наркоминдела, молодой лейтенант с красными от бессонницы глазами, расшифровал текст, перечитал дважды и разбудил дежурного. Дежурный позвонил Молотову домой. Молотов позвонил на дачу.

Трубку Сергей снял на втором гудке. Он и так не спал, лежал в темноте с открытыми глазами, слушая, как мартовский ветер гудит в печной трубе.

— Товарищ Сталин, Прага.

Одно слово. Достаточно.

Через сорок минут он был в Кремле. ЗИС шёл по пустой Москве: ни людей, ни трамваев, только фонари и мокрый снег, подсвеченный снизу жёлтым. Оттепель: днём плюс два, ночью минус три, на дорогах каша из льда и грязи, в которую колёса проваливались с влажным чавканьем. Город спал и не подозревал, что за эту ночь мир изменился, что ещё одна страна перестала существовать, ещё одна граница стёрта, и чудовище, которое кормили в Мюнхене, проглотило очередной кусок.

Кремль в пять утра. Пустые коридоры, тусклые лампы, запах старого камня и паркетного воска. Тени на стенах двигались вместе с идущим, как немые конвоиры. Часовые, неподвижные, с каменными лицами, в шинелях, застёгнутых на все крючки. Эхо шагов стучало по коридорам дробью, которая возвращалась от стен с секундной задержкой, точно кто-то невидимый шёл следом.

Кабинет. Щёлкнул выключатель, лампа на столе зажглась, зелёный абажур бросил тёплый круг света на сукно. За этим кругом — темнота, портрет Ленина над камином, карта Европы на боковой стене. Телеграммы уже лежали стопкой: Поскрёбышев, верный себе, опередил хозяина кабинета, разложил по порядку, подчеркнул ключевое красным карандашом. Даже в пять утра безупречен, как часовой механизм.

Гитлер вошёл в Прагу.

Не так, как входил в Вену год назад, под цветы и восторженный рёв толпы, под колокольный звон и крики «Аншлюс!». В Прагу вошли танки. Серые колонны вермахта по мокрым ночным улицам, между домами с закрытыми ставнями, мимо людей, стоявших на тротуарах молча, со стиснутыми зубами. Старик в очках, прижимавший к груди чешский флаг. Женщина, закрывавшая рот ладонью, чтобы не закричать. Мальчик лет десяти, смотревший на танки снизу вверх с выражением, в котором ещё не было страха, только непонимание. Фотографии, которые потом перепечатают все газеты мира, кроме немецких.

Чехословакия — тридцать пять дивизий, первоклассная военная промышленность, горные укрепления, которые Чемберлен сдал за столом переговоров, — перестала существовать за одну ночь. Богемия и Моравия стали «протекторатом Рейха». Словакия — марионеткой. Заводы «Шкода», выпускавшие пушки и танки не хуже крупповских, теперь работали на вермахт.

Телеграммы. Одна за другой. Сергей читал быстро, делая пометки на полях, не для Поскрёбышева, для себя.

Лондон: «Чемберлен произнёс речь в парламенте. Назвал действия Германии нарушением духа Мюнхенского соглашения. Конкретных мер не объявлено. Оппозиция требует отставки кабинета. Черчилль выступил с резкой критикой правительства, но остался в меньшинстве».

Париж: «Даладье вызвал немецкого посла. Выразил протест. Реальных последствий не ожидается. Линия Мажино усиленно патрулируется, но мобилизация не объявлена».

Варшава: «Бек заявил о готовности защищать суверенитет Польши всеми средствами. Одновременно поляки аннексировали Тешинскую область, воспользовавшись распадом Чехословакии. Шакал, подбирающий объедки со стола льва».

Последняя фраза не из телеграммы. Это Черчилль, его будущее определение Польши, которое Сергей помнил из прошлой жизни. Но оно подходило идеально.

Рим: «Муссолини поздравил Гитлера. Итальянская пресса одобряет восстановление порядка в Центральной Европе».

Токио: «Квантунская армия наращивает силы на границе с Монголией. Антисоветская риторика в военных кругах усиливается».

Одинаковый узор: протоколы, ноты, протесты — слова, за которыми не стояло ничего, кроме бессилия и страха. Европа была похожа на коммунальную квартиру, жильцы которой слышали, как за стеной убивают соседа, и запирали двери на замок, утешая себя тем, что убийца придёт не к ним.

Сергей отложил телеграммы, откинулся в кресле и потёр виски. За окном начинало сереть, мартовский рассвет, медленный, нехотя сочившийся сквозь облака. Через три часа Москва проснётся, пойдут трамваи, загудят заводы, газетчики на углах будут выкрикивать заголовки. «Правда» напечатает нейтральную заметку на третьей полосе — «События в Чехословакии» — без комментариев, без оценок. Рядовой москвич прочтёт, покачает головой и пойдёт на работу. Прага далеко. Не его война.

Но это была его война. Потому что тридцать пять чехословацких дивизий, обученных, вооружённых, мотивированных, которые могли бы стоять на пути вермахта, теперь не существовали. Потому что заводы «Шкода» — пушки, танки, стрелковое оружие — теперь клепали технику для Гитлера, а не против него. Потому что горные укрепления Судет, которые немцы не смогли бы взять штурмом без огромных потерь, были сданы в Мюнхене росчерком чемберленовского пера.

Арифметика была простой и жестокой. Полгода назад вермахт имел на восточном направлении сорок две дивизии. Теперь, поглотив чехословацкую армию и промышленность, шестьдесят с лишним. И эти шестьдесят смотрели не на запад, а на восток. На Варшаву. А потом на Минск, на Киев, на Москву.

Дверь бесшумно приоткрылась. Поскрёбышев показался на пороге.

— Чай, товарищ Сталин?

— Да. И позвоните Молотову, Ворошилову, Шапошникову. Совещание в двенадцать. Узким составом.

⁂

В полдень — узкое совещание. Молотов, Ворошилов, Шапошников. Четверо в кабинете, не считая Поскрёбышева, который сидел в приёмной за закрытой дверью и записывал протокол по памяти — позже, с разрешения.

Молотов пришёл первым, в тёмном костюме, при галстуке, с кожаным портфелем, который он носил с собой всегда, как хирург носит саквояж. Лицо непроницаемое, сосредоточенное. Молотов не умел удивляться: каждое событие, даже катастрофическое, воспринималось им как задача, требующая решения, а не как повод для эмоций. Сел слева от Сергея, раскрыл портфель, достал папку с аккуратно подшитыми телеграммами и своими заметками на полях.

Ворошилов — в маршальском мундире с полным иконостасом наград, грузный, красный, с тяжёлым дыханием человека, которому тесно в собственном теле. Нарком обороны выглядел так, как будто его подняли среди ночи, что