1939 - Роман Смирнов

— Лыжи, товарищ Сталин. Прежде всего — лыжи. На весь округ. Не тридцать семь процентов — сто. Каждый боец, который может оказаться на финском направлении, должен иметь лыжи и уметь на них ходить. Это — первое. Второе — обмундирование. Зимнее, настоящее. Ватники, валенки, рукавицы меховые. То, что сейчас на складах, для парада в ноябре, а не для боя в декабре. Третье — радиостанции. Не пять, а двенадцать по штату, и желательно — с запасными аккумуляторами. Иначе через два часа на морозе мёртвое железо.

— И четвёртое?

— Четвёртое — время. На переподготовку. Люди не умеют воевать зимой. Не обучены. Программа боевой подготовки — летняя, под среднюю полосу. Для Карелии нужна другая программа. Лыжные марши, ориентирование в лесу, маскировка на снегу, разведка в условиях полярной ночи. Это — месяцы работы.

— Месяцы у вас есть, — сказал Сергей. — Начните немедленно. Лыжи, обмундирование, рации — я решу. Программу подготовки напишите сами, утвердим через Генштаб. Прислать Шапошникову через неделю.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Кирилл Афанасьевич, — добавил Сергей, и голос его стал чуть мягче, — вы правильно сделали, что написали этот рапорт. Я знаю, что такие рапорты писать… неудобно. Командующий округом докладывает, что его округ не готов. Это требует мужества. У вас оно есть. Продолжайте в том же духе. Мне нужна правда, а не утешение.

Тишина в трубке. Мерецков, кажется, не ожидал этих слов. В армии, где за последние два года расстреляли троих командующих округами, честность была не добродетелью, а приговором. Сергей без малого три года пытался изменить это, и иногда, в такие моменты, ему казалось, что получается.

— Понял, товарищ Сталин. Спасибо.

Связь оборвалась. Щелчок, гудок, тишина. Сергей положил трубку.

⁂

До вечера он написал три записки.

Первая — наркому лёгкой промышленности: обеспечить Ленинградский военный округ зимним обмундированием в полном объёме. Ватные куртки, ватные штаны, валенки, меховые рукавицы, шапки-ушанки. Срок — до первого сентября. Без оговорок, без ссылок на план, без «в рамках имеющихся возможностей». Полный объём. Точка.

Вторая — наркому лесной промышленности: организовать производство армейских лыж. Потребность — сорок тысяч пар для ЛенВО. Лыжи — берёзовые, утяжелённые, с металлическими креплениями под армейский сапог. Не спортивные, не прогулочные — военные, способные выдержать бойца с полной выкладкой и оружием по карельскому бездорожью. Срок — до первого октября.

Третья — Тухачевскому: выделить для ЛенВО дополнительные радиостанции из резерва Наркомата обороны. Двадцать комплектов РБ с запасными аккумуляторами. Обеспечить обучение связистов — трёхмесячные курсы при окружном узле связи.

Три записки. Три направления: тепло, движение, связь. Три вещи, без которых армия не воюет, а умирает. Медленно, бессмысленно, в снегу, от холода, от неподвижности, от молчания раций. Как умирали дивизии в реальной Зимней войне, в той, другой истории, которую он помнил и которую был обязан не повторить.

Рапорт Мерецкова он убрал в отдельную папку, ту, которая стояла в правом нижнем ящике стола и которую Поскрёбышев обозначил аккуратной наклейкой: «Финляндия». Папка росла — медленно, но неуклонно. Отчёты разведки, схемы укреплений, карты Карельского перешейка и южного побережья Финляндии, заметки о флоте, о десантных средствах, о пропускной способности портов. И теперь рапорт о том, что армия, которая должна всё это исполнить, не может пройти тридцать километров по снегу.

Через пять дней Сергей поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на серую мартовскую воду Финского залива. Поговорит с Исаковым. И задаст вопрос, который перевернёт всю подготовку: а что, если не штурмовать Карельский перешеек — а обойти? С моря. С канонерками. С теми самыми царскими снарядами, для которых уже делают новые пороховые заряды.

Но это — через пять дней. А сегодня — рапорт Мерецкова и простая, жестокая правда: армия не готова. Ещё не готова. И его задача — сделать так, чтобы к ноябрю она стала готова. Или хотя бы — готовее, чем в той истории, где всё пошло не так.

Сергей погасил лампу. За окном мартовский вечер, ранняя темнота, огни Москвы в мокром тумане. Где-то за тысячу километров Ленинград, казармы, учебные плацы, бойцы в тонких шинелях, которые через девять месяцев пойдут в бой. Они ещё не знали куда. Они ещё не знали зачем. Но он знал. И от этого знания, от проклятого, бесценного, мучительного знания из будущего не было лекарства.

Только работа. Каждый день. Каждый час. Каждая записка, каждый приказ, каждый телефонный звонок, кирпич в стену, которую он строил между своей страной и катастрофой.

Рапорт Мерецкова лёг в папку. Папка вернулась в ящик. Ящик закрылся.

А за стеной, в приёмной, зазвонил телефон, и Поскрёбышев, который никогда не спал, снял трубку, и новый день продолжился, бесконечный, как зима, и необходимый, как хлеб.

Глава 14

Кронштадт

22 марта 1939 года. Кронштадт.

Катер шёл по Финскому заливу, разрезая свинцовую мартовскую воду, покрытую тонкой коркой льда, которая хрустела под форштевнем и расходилась мелкими осколками, как разбитое зеркало. Берега Кронштадта вырастали впереди, серые, низкие, с силуэтами фортов, казарм, портовых кранов. Город-крепость, город-база, город, построенный Петром для того, чтобы стеречь подходы к Петербургу с моря. Двести тридцать лет на посту, и всё ещё на посту.

Сергей стоял на носу катера, подставив лицо ветру. Холодно, минус пять, но после московских морозов казалось почти тепло. Рядом Власик и двое охранников, мрачные и зелёные от качки. Они привыкли к машинам, а не к кораблям, и Финский залив в марте не лучшее место для первого морского опыта.

Визит был незапланированным. Поскрёбышев связался с Исаковым только сегодня утром, в семь часов, когда Сергей уже садился в поезд на Ленинградском вокзале. «Товарищ Сталин прибудет в Кронштадт к полудню. Подготовить базу к осмотру». Всё. Без подробностей, без предупреждения о том, что именно вождь хочет увидеть.

Исаков. Иван Степанович. Ещё месяц назад — заместитель наркома ВМФ в Москве, кабинетный адмирал, составлявший справки и принимавший делегации. Но тот февральский разговор по телефону, про линкоры, тральщики и Финляндию, решил дело. Исаков ответил правильно, как моряк, а не как чиновник. И Сергей, не откладывая, вернул его на Балтику: в начале марта снял Левченко, отправил на Черноморский флот, а Исакова назначил командующим. Левченко обиделся, Чёрное море считалось понижением, но промолчал. Исаков не обиделся. Исаков вернулся в Кронштадт, как возвращаются домой.

Он встречал на пристани. Высокий, подтянутый, в чёрном флотском кителе и фуражке с крабом. Лицо волевое, с