1939 - Роман Смирнов

метр двадцать. У финнов от метра до полутора. Арматура двойная. Амбразуры узкие, с бронезаслонками. Стандартный ДОТ линии Маннергейма выдерживает прямое попадание стопятидесятидвухмиллиметрового снаряда. Обычного, фугасного. А вот бронебойного не выдерживает.

Он повёл Сергея к соседнему макету — точнее, к тому, что от него осталось. Бетонная стена была расколота, как грецкий орех: трещина шла наискось, от амбразуры до основания, куски арматуры торчали, как сломанные рёбра. Вокруг бетонная крошка, осколки, пыль.

— Шестидюймовый бронебойный, — сказал Карбышев, проводя рукой по трещине. — Корабельный. Из тех, что на складах в Кронштадте. Стреляли вчера, с двух километров. Два попадания, и ДОТ вскрыт. Гарнизон уничтожен или контужен. Можно входить.

Сергей присел, потрогал излом бетона. Шершавый, холодный, с вкраплениями щебня и ржавой арматуры. Метр двадцать бетона, и бронебойный снаряд, пролежавший на складе двадцать два года, разломал его, как кирпич.

— Покажите штурмбаты, — сказал он, выпрямляясь.

Карбышев свистнул, резко, по-мальчишески. Из леса, из-за деревьев, из-под снега — появились люди. Не вышли, именно появились, словно выросли из земли. Белые маскхалаты, белые каски, белые варежки. Лица загорелые от снежного отражения, молодые, сосредоточенные. ППД на груди у каждого. Диски снаряжены, затворы взведены.

Первая группа, двенадцать человек, выстроилась у «причала». По свистку — побежали. Не строем, а россыпью, перебежками, прикрывая друг друга: двое бегут, двое стреляют, потом меняются. Добежали до мостков, перемахнули парапет, залегли. Командир, молодой лейтенант с обветренным лицом, поднял руку, показал два пальца. Двое бойцов метнулись вправо, к «зданию», ворвались в дверной проём. Короткая очередь из ППД — холостая, но звук настоящий: сухой, резкий, рвущий воздух. Крик «чисто!». Следующая пара — внутрь. Лестница, второй этаж. Очередь. «Чисто!»

Через сорок секунд «причал» и два «здания» были захвачены. Бойцы заняли позиции у окон, у дверей, на лестницах. Контролировали подходы. Работали молча, быстро, слаженно, как машина, в которой каждая деталь знает свою функцию.

Сергей смотрел и видел то, чего не видел Карбышев: Хельсинки. Порт. Рассвет, мокрый снег, серая вода Финского залива. Баржи у причалов, аппарели опущены, и эти люди — в белых маскхалатах, с ППД, натренированные на этом полигоне — выпрыгивают на мокрый камень и бегут к зданиям, а за их спинами грохочут девятидюймовые пушки канонерок, и бетонная пыль висит в воздухе, как туман.

— Карбышев, — сказал Сергей, — сколько людей готово?

— Два штурмовых батальона полного состава, шестьсот человек каждый. Подготовка четыре месяца. Третий формируется, будет готов к июлю. Егерская бригада, тысяча двести человек, лыжники, все с автоматическим оружием. Тоже готовы.

— Связь?

— Радиостанции в каждом взводе. Отработали взаимодействие с артиллерией: корректировщики, таблицы, позывные. Тренируемся каждый день.

— Потери на учениях?

Карбышев помрачнел.

— Три перелома, два обморожения, одно сотрясение. Люди работают на износ. Но жалоб нет.

Сергей кивнул. Потери на учениях неизбежны, если учения настоящие, а не показуха. Лучше сломанная нога на полигоне, чем пуля в голову на причале Хельсинки.

Вторая группа показала другое: штурм ДОТа. Сапёры ползком, по-пластунски, через проволочные заграждения, через минное поле (условное), под прикрытием огня автоматчиков. Дымовые шашки, белый дым закрыл амбразуры. Сапёр подполз к стене, установил заряд, двадцать килограммов тротила в деревянном ящике. Отполз, лёг за камень, закрыл уши. Взрыв оглушительный, с фонтаном земли и бетонной пыли. Стена пробита. В пролом ворвались штурмовики, очередь из ППД, гранаты, крик «чисто!».

Семь минут. От начала атаки до захвата ДОТа семь минут. На войне будет дольше, грязнее, кровавее. Но принцип отработан.

Карбышев повёл Сергея дальше, мимо полигона, через просеку, к длинному бревенчатому зданию, над которым поднимался дым. Казарма. Внутри чисто, тепло, пахнет смолой и портянками. Двухъярусные нары, застеленные по-армейски, с подушками, отбитыми в ровные прямоугольники. На стенах плакаты: устройство ППД, тактика штурма здания, разрезы ДОТов с указанием уязвимых точек. У печки длинный стол с картой, испещрённой карандашными линиями, стрелками и номерами, смысл которых понимали только те, кто работал с этой картой каждый день.

У стола стоял лейтенант, тот самый, что командовал захватом «причала». Молодой, лет двадцати пяти, невысокий, жилистый, с обветренным до красноты лицом и спокойными светлыми глазами. На гимнастёрке — один кубик в петлицах и ни одной награды. Но двигался он так, как двигаются люди, прошедшие войну: экономно, точно, без лишних жестов.

— Как фамилия? — спросил Сергей.

— Лейтенант Бородин, товарищ Сталин. Командир первого штурмового взвода.

— Откуда?

— Ленинград. До этого — пехотное училище, потом — год в строевой части. Потом — сюда.

— Год в строю — и уже штурмвзвод?

— Комдив Карбышев отбирает лично, — сказал Бородин. — Лучших из лучших. Тесты: стрельба, рукопашная, ориентирование, плавание, выносливость. Из ста — проходят двенадцать.

— Двенадцать из ста, — повторил Сергей. — А остальные?

— Возвращаются в части, товарищ Сталин. Без позора. Просто — не подошли.

Сергей посмотрел на него — на этого лейтенанта, который, может быть, побежит по причалу Хельсинки под настоящими пулями. Молодой, здоровый, уверенный. Один из тех, ради кого всё затевалось — автоматы, канонерки, учебные центры. Один из тех, кто должен выжить.

— Бородин, — сказал Сергей, — вы знаете, для чего тренируетесь?

Лейтенант помолчал. Потом ответил честно, глядя в глаза:

— Нет, товарищ Сталин. Знаю, что будет приказ. Когда будет, выполним.

Хороший ответ. Правильный. Не любопытство, не страх — готовность.

За казармой лыжная трасса. Егеря, тысяча двести человек в белых маскхалатах, тренировались отдельно от штурмбатов. Их задача другая: не причалы и здания, а лес, болота, фланги. Обходы, засады, перехват вражеских коммуникаций. На полигоне была устроена пятнадцатикилометровая трасса по пересечённой местности — через овраги, через замёрзшие ручьи, через бурелом, — и егеря проходили её с полной выкладкой: ППД, четыре диска, гранаты, сухпаёк, лыжи.

Сергей стоял на опушке и смотрел, как белые фигуры скользят между ёлками — быстро, бесшумно, как тени. Каждый нёс на себе двадцать килограммов. На лыжах, по глубокому снегу, пятнадцать километров — и на финише должны были поразить три мишени из автомата с расстояния пятьдесят метров. Без отдыха, с колена, тяжело дыша после марш-броска. Кто промахивался — бежал трассу заново.

— На полигоне идеально, — сказал Карбышев, когда они шли обратно к штабной землянке. Его голос был спокойным, но в нём звучала нотка, которую Сергей научился различать у людей, понимающих разницу между учениями и войной. — На войне будут сюрпризы. Мины, которых нет на карте. Огневые точки, которые молчали до последнего момента. Паника, которая сильнее любой подготовки.