1939 - Роман Смирнов

тумблер. Морщины разгладились, глаза потеплели, в усах появилась улыбка. Не сталинская улыбка, та, казённая, для фотографий и приёмов, а настоящая, от которой становилось теплее в комнате.

— С днём рождения, дочка.

Светлана обняла его порывисто, крепко, уткнувшись лицом в плечо. От него пахло табаком (трубка, которую он курил по утрам, хотя врачи запрещали) и хвойным мылом. Знакомый запах, запах дома, запах безопасности.

— Спасибо за книгу, — она подняла голову. — Я уже начала читать. Первую страницу. Пока бежала по лестнице.

— На лестнице не читают. Упадёшь.

— Не упаду. Я ловкая.

Он рассмеялся, негромко, коротко, но от сердца. Светлана затихла на секунду, ловила этот смех, как ловят редкую птицу: замерев, не дыша, боясь спугнуть.

На веранду заглянула экономка, Валентина Васильевна, невысокая женщина с добрым лицом, которая вела хозяйство на даче с тридцать шестого года и давно перестала удивляться чему бы то ни было. В руках тарелка с пирожками.

— Светлочка, с днём рождения! Вот, с утра напекла, с яблоками, как ты любишь.

Светлана схватила пирожок, откусила половину, зажмурилась от удовольствия. Крошки посыпались на ночную рубашку. Валентина Васильевна покачала головой и ушла, не стала мешать.

— А Вася приедет? — спросила Светлана с набитым ртом.

Василий. Старший сын Сталина. Без малого восемнадцать, курсант Качинской авиашколы, высокий, шумный, резкий, копия отца внешне, но с другим характером: где Сталин был расчётлив, Василий был импульсивен, где Сталин молчал, Василий кричал. Сложный мальчик, ставший сложным юношей. Сергей делал что мог, но Василий был чужим сыном в большей степени, чем Светлана: он помнил настоящего отца, помнил жёсткость и холодность, и перемена, произошедшая в «отце» после мая тридцать шестого, пугала его больше, чем радовала.

— Обещал, — сказал Сергей. — Если отпустят из училища.

— Его всегда отпускают. Он же — Сталин.

В её голосе мелькнула усмешка, не злая, а грустная. Тринадцатилетняя девочка, которая понимала больше, чем полагалось по возрасту: фамилия и привилегия, и клетка.

Завтрак на двоих, за большим столом, за которым обычно сидели наркомы и маршалы. Сегодня только они. Каша, хлеб с маслом, варенье, чай с лимоном. Простая еда: Сергей не терпел роскоши за столом, и прислуга давно привыкла, хотя повар, которого нанял Берия, каждый раз обижался, что его умения не востребованы.

Светлана ела и говорила одновременно, перебивая сама себя, перескакивая с темы на тему, как все тринадцатилетние, для которых мир слишком велик, чтобы обсуждать его последовательно. Школа. Подруга Маша, с которой поссорилась и помирилась три раза за неделю. Учитель математики, ставящий тройки, потому что «не любит девочек, которые спорят». Книги: «Капитанская дочка» оказалась скучнее, чем ожидалось, зато «Остров сокровищ» чудо.

Сергей слушал. Не перебивал, не поправлял, не воспитывал. Просто слушал, с тем вниманием, какое дети чувствуют безошибочно и ценят дороже любого подарка. Он был здесь, за этим столом, не вождём, не Сталиным, не человеком из будущего, а отцом. Отцом, у которого в кармане халата лежала шифровка из Берлина о том, что немецкий флот проводит мобилизационные учения, и на столе в кабинете ждала папка с пометкой «лично, Хельсинки», и в голове крутились цифры, тысячи тонн стали, тысячи стволов, тысячи людей, но всё это могло подождать. Полчаса. Час. Столько, сколько его дочь будет рассказывать про учителя математики и подругу Машу.

— Папа, — Светлана вдруг замолчала. Положила ложку. Посмотрела на него серьёзно, тем взрослым взглядом, который иногда мелькал в её детских глазах и от которого Сергею становилось не по себе. — А почему ты никогда не приходишь в школу?

Сергей не сразу понял.

— В школу?

— Ну да. У всех приходят родители. На собрания, на концерт. У Маши папа приходил на Новый год, они вместе танцевали. А ты никогда.

Она сказала это без упрёка, просто констатируя. Но за простотой стояло то, о чём она никогда не говорила вслух: она была другой. Не такой, как Маша. Не такой, как все. Её привозили на машине с охраной, и одноклассники это видели, и учителя это видели, и никто ничего не говорил, но все знали, и от этого знания вокруг неё было пустое пространство, в которое никто не заходил.

— Ты прав, — сказал Сергей. — Не прихожу. Это нечестно по отношению к тебе.

— Я не жалуюсь, — быстро сказала Светлана. — Мне всё равно. Просто Маша спросила, почему, и я не знала, что ответить.

Он посмотрел на неё. Тринадцать лет. Возраст, когда «мне всё равно» означает ровно противоположное.

— Скажи Маше, что папа занят на работе. Это правда. Но я постараюсь прийти на следующий концерт. Договорились?

Светлана кивнула, быстро, стараясь не показать, как много это для неё значит. Взяла ложку и продолжила есть.

— Папа, а можно я после школы пойду в конькобежную секцию? Маша ходит, и говорит, что там здорово.

Переключилась мгновенно, как переключаются дети, для которых вопрос об отце и вопрос о коньках стоят рядом, на одной полке. И слава богу.

— Можно.

Днём приехал Василий, на попутной машине из училища, в лётной куртке, непокрытый, с обветренным лицом и блеском в глазах, который бывает у людей, летающих на самолётах и знающих, что это лучшее, что есть на свете. Без малого восемнадцать, высокий, широкоплечий, с усами, отпущенными, чтобы выглядеть старше, делавшими его похожим не на отца, а на молодого грузинского князя с дореволюционной фотографии.

— С днём рождения, мелкая, — он обнял сестру, подхватил, крутанул. Светлана взвизгнула, потом засмеялась.

— Я не мелкая. Мне тринадцать.

— Тринадцать — это мелкая. Вот будет восемнадцать — поговорим.

Он достал из кармана куртки свёрток, маленький, в газетную бумагу. Светлана развернула: деревянный самолётик, вырезанный вручную из берёзового бруска, с пропеллером, который крутился от щелчка пальцем. Грубоватая работа, но узнаваемая: И-16, «ишачок», истребитель, на котором Василий учился летать.

— Сам сделал?

— Сам. На дежурстве. Скучно было.

Светлана прижала самолётик к груди — рядом с Жюлем Верном. Два подарка: книга от отца, самолёт от брата. Два мира: слова и скорость.

За обедом Василий рассказывал об училище, шумно, размашисто, как всё, что он делал. Первый самостоятельный полёт: «земля уходит, и ты один, и мотор ревёт, и ветер в лицо, и всё — всё! — под тобой». Инструктор Фёдоров, который кричит так, что слышно через рёв двигателя. Казарма, где койки стоят в ряд и храпят двадцать человек одновременно. Столовая, где каша как