Синдром героя - Василий Анатольевич Криптонов

Растерянность слышал я в гробовом молчании, исходящем из аквариума. Вскоре она сменилась замогильным холодом. В этой же тональности Акакий и заговорил:

— Что ж, если вам так угодно, то вы правы. Я ничтожество, червь пред вами, слизняк, которого вы побрезгуете и раздавить. Глумитесь же! Плюйте в меня!

— Не стану, ибо вы утонете, и мне станет смешно и грустно. Мне такие смешения противоречивых эмоций претят. Давайте я вас лучше на волю выпущу.

— На какую волю? — насторожился Прощелыгин.

— Ну, на улицу. Свобода и всё такое…

— Вы с ума сошли? Я же там погибну! Зима скоро к тому же!

— Ну так прекращайте свою театральную истерику и извольте последовательно, без эмоций отвечать на вопросы. Вопрос первый. Почему вы маленький, Акакий? Что вас уменьшило?

— Рок, неотвратимый, как…

— Акакий! Без средств художественной выразительности. Представьте, что пишете заявление на поступление в академию.

— Не видали вы его заявления, — усмехнулся Леонид. — Целый семестр списки по рукам ходили, а отдельные фразы из него даже в народ ушли.

— Что за человек… Акакий, отвечайте уже как-нибудь, чёрт с ним, мы потерпим.

— Я сам себя уменьшил, сам! Чтобы выскользнуть из проклятой тюрьмы, в которую меня упрятали. Это зелье — предмет моей особой гордости. Но — увы, увы мне! Месяц я добирался до своей презренной сестры…

— А Старцевы?

— Что «Старцевы»?

— Как с вами связаны Старцевы?

— Будьте вы прокляты, Александр Николаевич!

— Буду, если вам угодно. На вопрос отвечайте.

— Положите ему денег, — осенило Леонида.

— Не глупо ли?..

— Не важно, кладите.

Я достал бумажник, сунул в аквариум купюру, и маленький Акакий на неё немедленно наступил.

— Я готов сдать Старцевых, господин Соровский.

Глава 11

Время постправды

Мы — мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути. Когда начали рваться бомбы, Белодолск содрогнулся.

Во-первых, в воскресенье утром в редакцию «Последних известий» ворвался бледный и перепуганный младший клерк и хлопнул на стол секретарю главреда свежий выпуск кешиной газеты «Лезвие слова».

Секретарь пробежал взглядом передовицу, схватился за сердце и с этой самой газетой без стука ворвался в кабинет к главному редактору. Оттуда вскоре послышался вой раненой Годзиллы.

Да-да, нет ничего обиднее, чем когда тебе твоим же оружием бьют по тому же месту. Помню я, как мне товарищ мой в девятом классе жаловался — пошёл на разборку район на район с нунчаками… Ну и ни нунчаков, ни двух зубов передних как результат.

Всех работников спешно созвали стряпать из дерьма и палок новый выпуск. Получилось плохо, но даже того, что получилось, реализовать не вышло, потому что когда запустили машины, они почему-то вместо ожидаемого материала стали печатать непотребные картинки с мужчинами и женщинами. Типографские рабочие долго озадаченно смотрели на весьма реалистично изображённые позы и даже что-то пытались намотать себе на ус. Когда женщины внезапно закончились, и остались только мужчины, в редакцию пришла полиция с обыском. Господину Жидкому поступил анонимный донос, что здесь тайно печатают порнографию, которая в нашем культурном обществе, вообще-то, запрещена.

Танька опять принялась попрекать меня, что ответка сильно жёстче, чем изначальный удар. На что я ей возразил, что ответка по определению должна быть жёстче, иначе какой в ней смысл. Надо самому повышать ставки, так, чтобы соперник убоялся дальше с тобой связываться.

В беседе с анонимным источником господин Жидкий заявил, что ничего, кроме штрафа, ребятам по факту не грозит. Ну, и ближайшие полгода все их материалы будут внимательно читаться. Так что совесть моя и в самом деле была совершенно спокойна. Пусть «Известия» учатся честной конкуренции, а не вот это вот всё.

— Я, наверное, очень рада, что мы с тобой не сделались врагами…

— А чего нам враждовать-то было? Из-за того, что я тебе краденую книжку не отдавал?

— Ну, мало ли… Ты бы мог на меня разозлиться, что оказался здесь…

— Злиться — непродуктивно. Надо стараться жить ту жизнь, которая тебе досталась, и делать это максимально хорошо. А если у кого-то есть излишние силы на то, чтобы враждовать — значит, сами дураки.

В ответ Танька меня поцеловала. Потом ещё раз. Снова. Всё более настойчиво. Поскольку дело происходило в постели, я быстро догадался, куда всё идёт, и отстранился.

— Что такое? — озадачилась Танька.

— Прощелыгина вынесу. Он ещё маленький.

— Ко… Ты что, его сюда принёс⁈

— Ну да, я хочу, чтобы он был на виду, мало ли.

— Сашка!

— Уношу-уношу.

Я схватил со стола аквариум и убежал подобру-поздорову вниз, в гостиную. Акакий в аквариуме что-то пищал, но я его не слушал. Мне и его недавних откровений вполне хватило, чтобы сильно задуматься, и мысль моя пока что была далека от завершения.

В минувшее воскресенье слова Акакия озадачили всех, кроме Даринки, которой, в силу юности, такие взрослые разговоры были ещё откровенно по барабану.

— Старцев — подлец! — вещал Акакий, топчась на купюре, которую я ему сунул в аквариум. — Истинный дьявол в человеческом обличии. Вы все полагали, будто его супруга, в девичестве Помпеева — это зло? Ха-ха-ха, наивные! Да она — белый невинный хомячок в сравнении с ним!

— Или хомячка́, — задумчиво сказала Даринка. — Хомячка даже лучше, чем крыску. Точно гораздо лучше, чем вот это…

К счастью, Акакий не обратил внимания на критику, а то завязалась бы дискуссия, что само по себе скучно, не говоря уж о том, что долго. Акакий продолжал:

— Старцев был в сговоре с презренным Феликсом Архиповичем! Уж я-то знаю, я видел их вместе и даже подслушал кое-что. С ними ещё был декан спиритуалистов, но после увольнения он стал Феликсу Архиповичу неинтересен и потерялся.

— А что значит «потерялся»? — спросила Кунгурцева.

Прощелыгин отчётливо усмехнулся.

— Вы полагаете, что желаете об этом знать?

— С этим потом, — возразил я. — Заканчивайте про Старцевых.

— Да там бы ещё начать! — Прощелыгин возбудился не на шутку, как и всякий негодяй, сдающий другого негодяя. — Повторюсь, я подслушал один их разговор и узнал, что их связывают давние отношения! Ещё до знаменитой дуэли Старцева, после которой он превратился в посмешище.

— И не был он вовсе никаким посмешищем, — возразила Анна Савельевна. — Все ему сочувствовали. А если в вашем кругу и смеялись, то это говорит лишь о вашем круге, а не…

— Не нужно, пожалуйста, ерунды! Нет у меня никаких кругов, я обречён на одиночество. Старцев ещё тогда снабжал Назимова информацией, рассказывал ему всё о делах в академии. А тот менталист? Вы что, думаете, они правда дрались из-за