Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Посреди стекающего с костей лица разверзся крошечный рот.

— Это я, Игорек… — Шольц попытался отгрести, размахивая в воздухе конечностями. Он врезался в липкий, податливый круп, повернулся к пускающему слюни существу с истлевшим мушкетом в руках.

— Папа…

На секунду показалось, что существо его поняло. В деформированном рту шевельнулся червем язык. Соседняя лошадь лягнула Шольца, отбросив к всадникам, держащим за шкирки вырывающихся псин.

«Кто из вас папа?» — подумал Шольц и увидел среди студенистых рож улыбающегося, оседлавшего лошадь Петра. Собаки лизали шею ребенка-мужчины.

Гнилая туша пихнула Шольца. Пальцы-сосиски ущипнули за ухо. Собачий хвост стегнул по лбу. Наездники гарцевали вокруг кричащей жертвы, сужая круг, и гул рожка сливался с воем ветра в древний гимн, в мадригал, которому не было конца, как голоду, как ночи, как дикой охоте в лающем небе над этим миром.

Мексиканец

Рассказ

«Там, внизу — ад».

Алексей Стаханов

1950

Мы прозвали этого парня Мексиканцем, хотя он был белобрысым и веснушчатым, с украинской фамилией Яценко. Добродушное «Мексиканец» прилипло из-за книжки, которую он с собой таскал. «Сказки и легенды народов Боливии», так она называлась. Кактусы, шипящая змея и заяц на обложке. Это я хорошо запомнил.

Шел пятидесятый год, мы добывали уголь из недр области, носившей имя Вождя Народов, тогда еще не умершего и не воскресшего. Хлипкий, болезненный на вид Яценко не отставал от коллектива. Таскал бревна в забой, ставил рамы, отгружал черное золото в бункер. Он мог бы стать корреспондентом или даже писателем. На перекурах работяги заслушивались его байками. Мексиканец не ограничивался боливийским фольклором. Он был кладезем шахтерских легенд. Объяснял про английских ноккеров и немецких кобольдов, про шотландских коблернаев и австрийского Медного Дьявола, про Шубина, призрака-горняка.

Пещеры в его историях были населены гномами и духами. Злыми, вредящими людям и добрыми, защищающими от завалов. В тот год, впрочем, духи халтурили; взрывники травмировались один за другим, сломал позвоночник инженер, машинисту начисто оторвало голову. Тогда Яценко придумал смастерить нашей шахте оберег. В качестве оберега выбрал он экзотическую Бабайку — Эль-Тио, боливийского покровителя подземных недр. Так и стал «Мексиканцем»: нам что Мексика, что Боливия — один черт.

Черта Яценко делал в овраге за терриконами. Делал из глины и навоза, коллеги и детвора сбегались посмотреть. Эль-Тио напоминал скифскую бабу, но с явными мужескими признаками: в район паха, горлышком наружу, Яценко вмуровал бутылку. Были у божка рога и волосы из ленточек.

Закончив трудиться, скульптор демонстративно положил перед Эль-Тио папиросы — задобрил под дружный смех зрителей. А к утру бредущие в забой шахтеры обнаружили возле божка кучку самокруток, медное колечко, кусок хлеба и расшитый носовой платок. Так повелось тайком от посторонних «прикармливать» навозное божество.

Помню, как однажды я полз по туннелю, задыхался, продираясь сквозь облако ядовитого газа, соединял вслепую провода. Фонарь погас. Вентиляционные трубы забросало углем, легкие саднило. Я хотел помолиться Богу, как мать учила, а механически помолился Эль-Тио, и фонарь вспыхнул ярко, и я вылез из забоя целехоньким.

Так мы и работали, под незримым контролем боливийского духа, во чреве Сталинской области: выгружали, откапывали, соединяли детонаторы, взрывали, бурили, скрейперовали. По концу отпалки сдали сто тридцать тонн. А в августе начальник участка, бывший парторг Дыбрин растоптал нашего идола. Что, мол, за тумбу-юмбу с жертвоприношениями? Негоже…

И пошло-поехало. Бурильщика скребок за ногу цапнул. В лаве скопился газ. В буртах возникали самовозгорания. Меня контузило на шуровке и поколотило камнями.

Когда Яценко погиб при ликвидации отказа, под завалами антрацита, Дыбрин солгал в отчете, дескать, пьяным полез. А Мексиканец наш трезвенником был, да и не дураком. Помянули павшего товарища спиртом и тихой песней, вспомнили байки. У Мексиканца не было ни жены, ни детей, про его родителей да братьев с сестрами мы ничего не знали. По традиции нехитрый скарб покойника доставался кому-то из коллег.

— Иди, — сказали мне, — вы с Мексиканцем спелись, оба очкарики, оба башковитые. Он бы и так все тебе завещал.

С тяжелым сердцем вошел я в хибару Яценко. Присел на лежанку, взгрустнул, взяв с ящика знакомую книжку. Заяц в шляпе и пестром костюме противостоял змее.

«Ну, Дыбрин, — подумал я, — ну, сволочь!»

Я открыл книгу наугад, полистал, чувствуя, как увлажняются глаза, вспоминая эти сюжеты в пересказе товарища. Вдруг мой взгляд уткнулся во что-то совершенно чужеродное. Я нахмурился.

В книжку издательства «Детгиз» была вклеена желтоватая страница, явно не имеющая отношения ни к Боливии, ни к сказкам. При виде текста волосы зашевелились у меня на загривке. В хибаре потемнело, хотя лампочка продолжала светить.

Я смотрел на пергамент, часть чего-то вопиюще древнего. Буквы незнакомого алфавита напоминали раздавленных жуков. Моя голова закружилась.

Яценко рассказывал о том, как на войне его рота освобождала концлагерь. В доме коменданта, в остывших углях камина красноармейцы нашли обгоревший томик, который у них немедленно изъял политрук. Речь шла о запретных знаниях, звездном раке, Старых Богах.

Я перевернул чужеродную страницу. Ее края были опалены. На обороте, окаймленное все тем же пугающим текстом, поджидало чудовище. Художник изобразил тварь, восседающую на камне, задравшую морду к кровоточащей луне.

Я захлопнул книжку. Подмывало вырвать вклейку, уничтожить гнусный рисунок… попытаться прочесть написанное.

Мысли смешались. Я словно газом надышался в туннеле. Эль-Тио? Черта с два, наш Мексиканец обращался к совершенно другому божку. Словно в тумане, я потянулся к ящику и снял крышку.

Идол уставился на меня круглыми глазами, сделанными из перегоревших лампочек шахтерских фонарей. Он был схож со скульптурой, растоптанной Дыбриным: навоз, глина, бутылочное горлышко в паху… Но имелись и отличия. У этого Эль-Тио были перепончатые крылья, сварганенные из клеенки и спиц, абсурдно маленькие по сравнению с громоздким туловищем. Ленты не имитировали волосы, но крепились к лицу истукана. Как борода.

Нет.

Как щупальца.

Мексиканец следовал картинке из древней книги. Четыре буквы, буквы кириллицы, он выжег паяльником на дощечке, служащей постаментом идолу из дерьма.

КТЛХ.

Повинуясь порыву, а может — чужой воле, я сунул книгу за пояс, статую прикрыл ватником. Я отнес нового Эль-Тио за поселок и положил в расщелину. Туда же опустил папиросу. Мое подношение. Я не знал кому.

Про смерть начальника участка разное болтали. Что он отсидевшим насолил. Что экономил крепежный лес и был повинен в аварийных ситуациях, вот и кокнули его. Или собутыльник озверел…

Дыбрин сидел на стуле в конторе. Убийца измарал его в инертную пыль, которой мы отсланцовывали забои.