Еретики - Максим Ахмадович Кабир

ветоши световые круги. В углу у стиральной машинки пряталось сгорбленное существо с тестом вместо лица и черными, расположенными как попало глазами, но, когда Шольц обернулся, оно растворилось в тенях.

Ребенок бубнил на своем предковом языке. Блондин подобрал прислоненную к машинке лопату, отпер дверь в глубине подвала. За ней были еще одна лестница, тьма, а потом — бледный свет. Каменные стены, земляной пол.

— Где мы? — спросил Шольц.

— Называйте это хранилищем. — Блондин передал гостю лопату.

— И что здесь хранится?

— Разное, всего не упомню. Марионетка, заспиртованные пальцы львиной лапы, даже гинекологическое кресло из концлагеря Штуттгоф. Не желаете? — Блондин засмеялся. — Шучу. Ваша вещь здесь. — Он указал под ноги. — Мы будем ждать наверху.

Шольц проводил блондина осоловевшим взглядом. Сжал черенок и приступил к работе.

Земля была мягкой, долго копать не пришлось, лишь пару раз Шольц озирался, чтобы убедиться, что он в подвале один. Металл звякнул о металл. Присев, Шольц руками разрыл почву и извлек на поверхность небольшой ящик из свинца. Повозился с защелками, они поддались. Шольц открыл и тут же закрыл крышку, точно боялся, что от длительного рассматривания содержимое ящика испарится.

Подземелье Шольц покидал, не концентрируясь на углах и тенях.

— Нашли? — спросил блондин, поглаживая по спине ребенка. Он стоял на лестнице, в сумерках, и снова Шольца посетила абсурдная мысль, что мужчина и младенец — единый организм.

— Сколько вы за него хотите? — Шольц притиснул к себе облепленный землей ящик.

— Это ваша вещь, — отрешенно сказал блондин. — С момента Сдвига и раньше.

Шольц, кивнув, молча вышел из коттеджа. Снаружи ветер драл космы деревьям. Живая изгородь ощетинилась колючими ветками. В темноте яростно лаяли собаки. Одежда липла к телу; семеня по улице, Шольц спотыкался и трижды чуть не распластался на тротуаре.

Он вбежал в свой подъезд, вскарабкался по ступенькам, думая о мальчике, папа которого поднялся на небеса, но взрослые вынудили мальчика поверить, что папа был маньяком. Лампочка замигала и погасла над головой Шольца. Ближайший источник света находился у дверей его квартиры. Там же находилась недвижимая фигура, кто-то, сотканный из темноты.

Шольц сбился с шага, всматриваясь в силуэт, преградивший путь, представляя лицо цвета и текстуры манной каши. Жидкой кашицы из приюта.

Фигура шелохнулась.

— Петр будет слушать музыку.

Шольц расслабленно выдохнул. Прошел к квартире, не удостоив недоразвитого соседа вниманием, но, сунув в замочную скважину ключ, на миг оцепенел. Взгляд прыгнул с ящика на Петра, обсасывающего свои пальцы.

— Хорошо, — негромко сказал Шольц. Ключ провернулся. Шольц жестом пригласил соседа войти. Петр захлопал в ладоши. Его штаны сползли с ягодиц. Не побрезгует ли свора таким угощением?

Запершись, Шольц приказал Петру сесть в кресло и молчать. Нанизал пластинку на центральную ось проигрывателя, щелкнул кнопкой. Знакомые голоса полились из динамиков. Петр прекратил кряхтеть.

— Это не все, — сказал Шольц, вынимая из ящика охотничий рожок. Предмет был ужасно старым. Желтая кость, покрытая резьбой, настолько сложной, что при взгляде на нее голова начинала кружиться, подкатывала тошнота и казалось, что орнамент двигается, а хаос порождает сводящую с ума логику.

Шольц провел по резьбе пальцем. Он уже держал в руках эту реликвию. Он помнил Дикую охоту…

— Можно Петру?

— Нет, — отрезал Шольц. Он ждал. Пластинка крутилась, голоса призывали ночь утолить вечный голод. Шольц стоял перед проигрывателем… Шольц парил над заснеженным лесом…

— Дайте Петру! Дайте!

Шольц едва слышал мольбы соседа, заглушаемые воем ветра. Он приблизил рожок к губам. Сейчас, еще мгновение…

Резкая боль вышвырнула из грез. Ощущение, будто Шольца насадили на шампур. Он выпучил глаза, потянулся за спину свободной рукой… и дотронулся до кухонного ножа, торчащего из поясницы, проткнувшего печень. Кровь обагрила пальцы.

— Петр подует и вернет.

— Нет… — Шольц уставился на правую руку, теперь тоже пустую. Он шагнул к соседу, но ноги подкосились, пришлось опереться о стол. Шольц только и мог, что повторять: «Нет», и жестикулировать в сторону довольного идиота.

— Тише, — сказал Петр. Набрал в грудь воздуха, приставил к толстым губам полую кость и подул — вступив секунда в секунду с рожком из динамиков.

Шольц вскрикнул и прижал инстинктивно ладони к ушам. Это не помогло. Всепоглощающий гул заполнил черепную коробку, гостиную, город, охотничьи угодья, именуемые реальностью. Эстампы осыпались на пол, как осенние листья. Обои пузырились. Собачий лай вторгся в комнату. Боль в ушах заставила Шольца позабыть о ноже.

А Петр дул, словно его легкие были размером с аэростат. Ослепительный свет залил гостиную, и там, куда упали тени, кирпич растворился, как масло на сковороде. За стенами простиралась лающая тьма. Ветер из дыр принес лютый холод. Петр, привстав на цыпочки, дул в рожок. Восторженные, необыкновенно осмысленные глаза смотрели в угол.

Шольц поднял взгляд туда же. Кусок двух стен и потолка исчез. Как и квартиры на пятом этаже, как и чердак с кровлей. Над зданием нависала бурлящая туча, слепленная из собак, лошадей и всадников. Она опустилась так низко, что ошеломленный Шольц видел клацающие челюсти бешеных псов, пену на черных губах, лапы, месящие воздух. Лошади били копытами в пустоту и изливали литры зловонной мочи.

— Я здесь! — просипел Шольц. Незримый аркан окольцевал его грудную клетку. Подошвы оторвались от пола, комната поплыла вниз, а Шольц — ввысь, сквозь разъятый угол здания к кипучим небесам. Он больше не чувствовал боли. Его переполняло благоговение. Волны музыки возносили выше и выше, и, омываемый лошадиной мочой как елеем, Шольц зарыдал от счастья.

В сердцевине живого летучего острова, являвшегося в бреду средневековым поэтам и художникам, образовался просвет. Шольц обонял едкий запах охоты и каждой своей клеточкой пел вместе с рожком, звук которого становился громче, но уже не терзал ушные перепонки. Псиные пасти раззевались в метре от Шольца, обдавая смрадом вскрытых захоронений, но гончие Тиндала не кусали. Шольц прошел сквозь отверстие в чудовищной туче и поравнялся со всадниками. Слезы замерзали на его щеках и склеивали ресницы. Взгляд скользнул по скелетированной конской морде. Ветер трепал ошметки шкуры и слипшуюся от гноя гриву и выдувал из глазниц животного опарышей. Казалось, лишь ноги наездника не дают разбухшей туше взорваться под воздействием трупного газа.

Шольц принял вонь охоты как благовония, разложение — как неизбежность. Он набрался смелости и посмотрел наконец на охотника. Лохмотья одежды, пошитой из лиц и скальпов, метались по ветру. Бесформенный кулак стискивал рукоять ржавого кинжала. Утопленные в рыхлой белесой плоти глаза излучали тупую злобу.

— Папа? — Показалось, что это слово, сорвавшись с губ, превратилось в ледышку и рухнуло в бездну, которой была