Еретики - Максим Ахмадович Кабир

на кучи гниющего мусора и клубы тумана, неумолимо заполняющего улицу. Небо над крышами было белым, как раздувшийся живот лошади, которую Нина как-то видела: труп, сплавляющийся по течению, мысли о том, что со смертью приходит вонь, что все вокруг — тлен, и смрад, и отравленная вода, омывающая серые плиты. Небо цвета лошадиного пуза не значит, что сумерки откладываются. Белые ночи опаснее обыкновенных.

— Пароль, — хрипнуло за дверью.

— Не знаем мы ваш пароль, — сказала Роза спокойно. — Якоря мы. За лекарством пришли.

— Проходной двор, — проворчали недовольно. Но засов щелкнул, дверь открылась, выпуская желтоватый свет, появилась мышиная мордашка дежурного. Трилобит посмотрел мимо визитеров, цыкнул зубом. — Игрушки на порог.

Роза кивнула своим подопечным. Вожак, амазонка с копной смоляных волос. Нине бы такую гриву и такую волю! Из-за вшей племя Жюля Верна стриглось налысо. Теперь у Нины отрос короткий ежик. Жюль-верновцев больше нет. Повезло, что Нину с бабулей приняло другое племя.

Копья прислонились к осклизлой стене. Дежурный впустил гостей в роскошные хоромы аптеки. Трилобиты не утруждали себя уборкой, и зал покрылся грязью. На что походили квартиры, которые пацанва заняла, Нина не хотела представлять. Она залюбовалась хрустальной люстрой, бутылочками за мутным стеклом, весами на мраморном прилавке. Из недр помещения вышел, подтягивая штаны, тощий тип с коричневатыми зубами — Савелий, главный трилобит. Нина подумала, что трилобиты могли бы быть родственниками: одинаково чумазые, обритые под ноль, похожие на грызунов. Выглядели они все ровесниками и в нормальном мире ходили бы в восьмой класс. Да нормальные миры кончились.

— Зачастили вы чего-то. — Савелий поигрывал револьвером. Дела у трилобитов шли в гору. Судачили, они разжились книгой с тайными знаниями и используют магию, чтобы защитить свой штаб от чудовищ и мародеров. Нина сомневалась: умеют ли беспризорники читать?

Когда школы закрылись, Нина перешла на домашнее обучение. Папа преподавал точные науки, мама — литературу и немецкий язык. Нина читала вслух сборник германских сказок и Шиллера в оригинале.

— У малыша из наших лихорадка. — Роза держалась с вожаком трилобитов как с равным, говорила негромко и уверенно. — Нужно жаропонижающее средство.

Савелий присвистнул.

— Слыхал, — обратился он к оскалившемуся дежурному. — Запросы у якорей! Жаропонижающее! В такое-то непростое время. — Он обвел Розу нахальным взглядом. — Разоритесь, нет?

— Алик.

Мальчишка приблизился к Розе и вручил ей газетный сверток. Роза передала сверток Савелию.

— Табак. Английский.

Савелий обнюхал подношение.

— Мало, — сказал, таращась на Розу. Нина переминалась с ноги на ногу и напоминала себе, что грубое нарушение сделки карается опалой со стороны остальных племен. Трилобиты могли бы ограбить якорей, даже убить, но, прознай об этом, хранители колодца отказали бы им в чистой воде, кировцы — в боеприпасах, и все скопом — в помощи при нападении чудовищ. Племя-изгой — племя самоубийц, неважно, насколько крепки стены аптеки и много ли у них револьверов.

— Есть монеты, — сказала Роза.

— Я не нумизмат.

Дежурный хохотнул, но закашлялся, услышав от Розы хладнокровное:

— Могу показать грудь.

Алик и Скрипка напряглись. Нина окаменела. Неужели Роза, прекрасная Роза разденется перед этим крысенком? Савелий облизнулся и часто задышал, но сморщил длинный нос:

— Я уже видел. И хорошо запомнил.

Он посмотрел на Нину оценивающе. Душа девочки ушла в пятки.

— Не, страшненькая. — Савелий почесал затылок. — Вот что. — Он наклонился и зашептал Розе на ухо.

— Хорошо, — сказала она и повернулась к соплеменникам. — Ждите здесь, я быстро.

— Не быстро, — возразил Савелий сдавленно. Его мелко затрясло, усыпанные угрями щеки залил румянец. Савелий и Роза ушли за драпированную тканью дверь в конце зала. Дежурный сплюнул под ноги и состроил мечтательную мину. Алик со Скрипкой приуныли, погрузившись в раздумья. Нина уставилась на выцветший плакат, изображающий микробов, улепетывающих от воинственного мыла. У мыла были ручки, и ножки, и флаг, надпись на котором призывала следить за гигиеной.

Фантазия Нины переиначила незатейливый сюжет. Микроб — это она сама, а мыло — очередная тварь, порожденная звездным раком. Как миксины или чухонцы. Жир, скопившийся в канализациях, ожил от дуновения адского ветра, восстал, и скользкая мыльная масса понеслась по проспектам, утилизируя людей-микробов.

— Деру, — сказала Роза, выскальзывая из-за занавеса. Руки она прижимала к туловищу, красивое лицо кривилось отвращением. Но ее старенькая блузка была застегнута на все пуговицы, и желтая юбка не выглядела помятой. — Порошок у меня.

— Тут еще есть, — донеслось из заднего помещения. — От запоров, от желтухи… заходите в любое время…

Роза скривилась сильнее. Якоря скучились у выхода. Дежурный трилобит открыл дверь и густо плюнул на порог.

— Может, переночуете здесь?

Туман затопил улицу. В его сером вареве едва угадывались очертания противоположных зданий. Сырость проникла под одежду Нины, под кожу, в нутро. Пока Роза расплачивалась с Савелием, стемнело. Петроград, чумной, мертвый, отданный Старым Богам, наполнился приглушенными звуками. Что-то цокало, скрипело, скреблось, капало, копошилось, кралось по ненавистному городу и выло, выло над каналами.

— Карп, — сказала Роза тихо.

— Карп, — в три голоса повторили ее соплеменники, будто рыбье имя больного ребенка могло уберечь их от мерзости, обитающей во тьме. Роза первая сбежала по ступенькам. Мальчишки и Нина подхватили копья, годные лишь на то, чтобы пронзать бродячих псов. Дежурный что-то проворчал, и дверь захлопнулась за спинами ловцов.

— Ноги в руки, — сказала Роза.

А туман продолжал сгущаться. Или они направлялись в его сердцевину. К какому-то мистическому фонтану, исторгающему пар. Нина с трудом различала контуры товарищей. Заметила тумбу с объявлениями за секунды до того, как чуть не влепилась в нее.

«Продамъ мясо».

— Нинка, ты где?

«Это мама меня кличет. Мертвые ходят в тумане, изголодались».

Нина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и пошла на зов Розы. Туфелька стукнулась о железо. Рельсы! До убежища всего ничего…

Голоса приплыли из тумана — призрачные, тоскливые, выворачивающие наизнанку. Нина заслонилась от них предплечьем и налетела на остолбеневшего Скрипку. Мальчик вглядывался в морок, туда, откуда доносились голоса, туда, где не было ничего зримого и было все неосмысляемое: Нева…

К устрашающему хору добавились цокающие звуки. Пульс ночи. Размеренные удары железа по камню. Кто-то схватил Нину за рукав и потащил к ограде сада. Над ржавым забором вздувались раковыми шишками кроны деревьев, седые, липкие листья в черных прожилках и дырах, как от шрапнели.

Перед садом гнила телега и валялись просмоленные бочки. Якоря укрылись за хламом. Голоса приближались, и тогда Алик выдохнул это страшное слово:

— Чтецы!

— Господь милосердный, — хныкнул Скрипка, тысячу раз пожалевший, что покинул подвал. Нина слышала о чтецах и тоже жалела. Пускай бы помер ребятенок. Зачем ему жить в таком мире? Зачем верить в бронированный грузовик из Москвы,