Еретики - Максим Ахмадович Кабир

— Будьте начеку, — сказала Роза, явно пожалевшая о своем решении. В газовых рожках, изогнутых как кобры, приготовившиеся атаковать, горели свечи. Якоря двинулись по коридору, озираясь, как посетители музея. А посмотреть тут было на что! В жизни Нина не оказывалась в подобном месте.

Стены прихожей покрывали шелковые обои с рисунком, изображающим персонажей античной мифологии: отдыхающих нимф, резвящихся сатиров, пирующих гигантов. Частично это столпотворение пряталось за картинами в золоченных рамах. В основном — натюрморты с красными раками, спелым виноградом, ноздреватыми хлебами, но была и парочка пейзажей, запечатлевших деревенский быт. Косари, молочницы и кузнецы мало чем отличались от богов и полубогов на обоях. Алик задержался, уделив пристальное внимание голой девушке, ползущей на четвереньках в пшеничном поле. Роза подтолкнула его.

Коридор оказался удивительно длинным, вмещающим дюжину тумб, трюмо и комодов. Те в свою очередь были подставками для всякой всячины: тикающих часов, мраморных статуэток, фарфоровых ваз с китайскими картинками, резных игрушек, тяжелых пепельниц. Чего только не было на них, от самоваров до заводных балерин!

«Действительно музей», — подумала очарованная Нина.

Но настоящий сюрприз ждал за углом. Гостиная, освещенная мириадой свечных язычков и наполненная мириадой предметов. От обилия вещей глаза разбегались! Взгляды гостей петляли по полкам, картинам, коврам, по креслам, устланным волчьими шкурами, по стопкам книг на паркете, по скрещенным саблям и инкрустированным серебром мушкетам, по чучелам белок и лисиц — и остановились на дубовом столе.

Якоря одновременно сглотнули слюну. Карп, Скрипка, бабушка, чтецы — все отступило на второй план при виде яств на тарелках и в хрустальных вазах.

«Не сон ли это? — подумала Нина рассеянно. — Сладкий сон, надиктованный поэзией…»

Ребята приблизились к столу. Женщина стояла у окна, заколоченного изнутри досками, и перебирала в пальцах свисающие с ремешка ключи. Ей пришлась по душе реакция гостей на жареные каштаны, конфеты в ярких фантиках, засахаренные орешки, красные яблоки и тугой виноград, словно сошедший с натюрмортов.

— Откуда все это? — Слюна во рту Нины мешала говорить.

— Хозяин — большой человек, — сказала женщина в черном. — Он часто принимает гостей, и они приносят подарки.

— У нас нет подарков, — сказала Роза.

— О, не волнуйтесь. — Женщина снисходительно улыбнулась. — Меня зовут Марта. Я — гувернантка господина Тошера.

«Гувернантка», «господин» — слова и манеры из канувших в Лету дней, такие же удивительные в мире чтецов и завшивленных подвалов, как халва… Алик смотрел на еду не моргая, и его нижняя губа дрожала.

— Тошер? — Нина оторвала взгляд от стола. — Он не русский?

— Иностранец, но живет в России очень давно. Однажды посетив Москву, влюбился в нашу культуру. И вот, объездив весь свет, осел в городе на Неве.

— Пожалел, наверное?

— Вы об этом? — Марта осмотрела заколоченное окно. — Что ж, на улицах бывает неспокойно, но мы придерживаемся мер безопасности. И потом, хозяин почти не покидает квартиру.

— Чем же он занимается? — спросила Роза, склоняясь над чучелом лисы. Мертвый зверь скалил острые зубы.

— Описывает в мемуарах свои путешествия. Насколько я знаю, начал переводить готовые труды со старонемецкого на современный язык германцев. Вы читаете по-немецки?

— Нет, — сказала Роза, распрямляясь, и Нина зачем-то покачала отрицательно головой. — На наших глазах только что погиб соплеменник. Еще один ребенок умрет, если мы не принесем лекарства.

— Мне так жаль. — Марта прижала ладонь к губам. — Безумный мир. Надеюсь, с малышом все будет в порядке. Но ему — и вам — придется подождать. Туман рассеется, те, на ходулях, вернутся в норы. Полчаса, час… Как я сказала, господин Тошер спит, обычно он просыпается поздно вечером. Он обрадуется, если застанет гостей, а если нет — я заверю его, что позаботилась о вас. Ешьте. — Марта окинула широким жестом стол. — Я пока вас покину. На кухне томятся почки в сметане. Оставьте немного места для мяса.

— Спасибо, — промямлил Алик. Марта кивнула и удалилась, величественная и преисполненная достоинства. Зашуршали фантики. Алик набил рот шоколадом. Роза набросилась на виноград. Нина отломила кусочек халвы, пожевала и зажмурилась от удовольствия.

— Как же вкусно, — сказал Алик.

— И странно, — добавила Нина, слизав с пальцев крошки. Лиса следила за ней стекляшками глаз. — Они живут, словно ничего не происходит.

— Я слышала о таком, — сказала Роза, переключаясь на орехи. — Их называют аристократами судного дня.

— Их?

— Петроградцев, как бы не замечающих Сдвиг. Ходят друг к другу в гости, устраивают балы, едят от пуза.

— Но — как? Откуда…

— Говорят… — Роза бросила взгляд в коридор. — Они присягнули одному из богов. Дагону или Ктулху… вот их и не трогают. Ни слуги Желтого Короля, ни даже каннибалы.

— Я бы тоже присягнул. — Алик запихивал конфеты в карман. — Ради такого объедения.

— Хорош! — Роза пересекла гостиную и припала к щели между досками.

— Ну как там?

— Ничего не видно. Туман…

— Роз… — Алик разгрыз орех. — А чем ты заплатила за лекарство?

Нине тоже было интересно. Роза дернула щекой.

— Помяла его стручок, долго трудиться не потребовалось. Трилобиты — скорострелы.

— Какой стручок? — спросил Алик.

— Неважно.

Нина поморщилась, представив, что происходило в заднем помещении аптеки. Халва — слишком сладкая — оставила во рту навязчивый привкус, а питья Марта не предоставила. Нина оторвала от грозди виноградину, пососала ее и пошла в коридор.

— Ты куда? — обернулась Роза.

— Прогуляюсь.

— Не забредай далеко.

Нина вышла из гостиной.

— А как это — скорострелы? — спросил любопытный Алик. Ответа Нина не услышала. Она шагала по галерее, поражающей веерными сводами, лепным декором и зеркальными дверями, которые, как Нина выяснила, трогая ручки, были ложными и никуда не вели. В зеркалах отражалась худая, коротко стриженная девочка, чужачка, нищенка среди всей этой вопиющей роскоши. Святой Георгий пронзал пикой бронзового дракона. Рыцарский шлем припадал пылью. Парусный бот был слишком мал и к тому же заключен в бутыль, и он не унес бы Нину прочь из этого проклятого города.

Она шагала, размышляя о том, как жили, о чем мечтали, кому молились люди до звездного рака. Ее собственные родители, так нелепо, так ужасно погибшие. Мама, вынашивавшая дочь, рисовавшая в голове лучший мир для единственного ребенка… Времена, когда убранство домов имело хоть какое-то значение.

Виноград не смочил пересохшее горло и не убрал халвичное послевкусие. Нина подумывала сплюнуть в одну из бесчисленных ваз. Она свернула за угол и очутилась в заставленном книгами и озаренном единственной свечой кабинете. Отделанные дубовыми панелями стены, лепной фриз с лебедями, потолок, расчлененный на кессоны с растительным орнаментом, — богатство начало утомлять, в глазах рябило, хотелось «домой»: в убежище к слепой бабушке, дяде Леше и Карпу.

Нина прошла между