Еретики - Максим Ахмадович Кабир

свившее гнездо в Тошере, заставляющее его просыпаться в шатре, который по-русски звался šalaš, и подолгу смотреть на спящего, стонущего во сне отца Игнатиуса. А когда отец Игнатиус умер в Гродно и постель, с которой слуги сняли его труп, оказалась покрыта плесенью, существо, некогда бывшее Тошером, растянуло в ухмылке тонкие губы.

* * *

Листы бумаги спланировали на стол, выпавшие из окоченевших пальцев Нины. Температура в кабинете резко упала. Бронзовая наяда ухмылялась алчно. Африканские божки зыркали с полок нарисованными глазами. Нина попятилась от рассыпавшихся по столешнице бумаг, больно врезалась бедром в угол книжного шкафа и выскочила стремглав в коридор.

Юродивые? Гроб? Москва времен царя Гороха? Очевидно, хозяин кабинета пишет не только путевые заметки, но и фантастические новеллы. Довольно гадкие новеллы, по мнению Нины.

Или все это правда? Дядя Леша, выпив добытого ловцами спирта, разоткровенничался. Он рассказал Нине, что, хотя Сдвиг и произошел летом восемнадцатого года, о звездном раке знали задолго до того рокового дня. Были люди, сказал дядя Леша, которые пытались призвать Старых Богов или случайно сталкивались с их отпрысками. Северные племена… египтологи… спиритуалисты Санкт-Петербурга… Сдвиг соединил реальность людей с реальностью космического ужаса. Но ужас существовал всегда. По соседству. За тонкой перегородкой.

Подошвы Нины стучали о половицы, тонули в мохнатых коврах. Она свернула и очутилась в комнате, нарушенные пропорции которой вызвали тошноту и мурашки. С одинокого холста, единственного предмета в помещении, таращился круглый глаз. Холст и тот висел криво и тошнотворно. Нина выбежала обратно в коридор, сообразила, что нужный поворот находится дальше, за рыцарскими латами. Если латы сейчас пошевелятся, у Нины случится инфаркт.

Но ни полые рыцари, ни нахохлившиеся чучела на помешали ей добраться до гостиной. При виде друзей от сердца отлегло. Вымысел, ну конечно вымысел. Хозяин квартиры никак не мог родиться в семнадцатом столетии. Это стало бы проблемой для трех подростков, оказавшихся у него в гостях.

— Давайте выйдем в подъезд, — сказала Нина, учащенно дыша.

Соплеменники повернулись, отлипнув от стола с угощениями. Нина вжалась в дверной короб.

Подбородок Алика был красным, как и щеки, и зубы, между которыми торчали пучки шерсти. В руках он держал обезглавленную крысу, здоровенную зверюгу с лысым хвостом. Алик жевал, вопросительно глядя на Нину.

— Ты чего? — спросила Роза. Личинка сорвалась с ее губы. Роза опустила недоуменный взор — на дохлого, вывернутого наизнанку ежа, во чреве которого извивались толстые личинки. Глаза Розы расширились, и ее вырвало. Перемолотая розовая кашица брызнула на ковер.

— Мамочки! — пискнул Алик. Чары спали, теперь и он видел. Истерично замахав руками, Алик отбросил крысу, которую минуту назад с аппетитом глодал. Тушка шлепнулась о дубовую панель. Алик вывернул карманы, разбрасывая дохлых крысят. Сунув в рот два пальца, он избавился и от содержимого желудка.

В гостиной стоял отвратительный запах, не замеченный якорями доселе. Аромат тушащегося мяса сменился прогорклой вонью. На нетвердых ногах Нина приблизилась к столу. Вместо конфет, орехов, винограда в тарелках и креманках лежали гниющие, покрытые ползучей жизнью куски зверей. Лысые мыши, раздавленный грачонок, котята, извлеченные из живота матери. Нина сморгнула слезы. То, что она принимала за халву, было содержимым канализационных стоков: волосы, сплетенные с бледными червями, вмурованные в затвердевший жир.

— Колдовство, — процедила Роза. — Как же я сразу не поняла?

— Добавки? — раздался насмешливый вопрос.

Роза выхватила из кармана мешочек с монетами. Алик и Нина стремительно подобрали свои копья.

Марта закрывала широким телом дверной проем. На ее губах играла сардоническая ухмылка. Перед собой ведьма держала облупленный таз, доверху наполненный медведками и клещами.

— Не подходите! — воскликнула Нина.

— Вы здесь немного набезобразничали. — Марта смерила взглядом лужи блевоты. — Не всем по нраву наши угощения, но мы привыкли. Редко удается раздобыть что-то столь же вкусное, как мясо юношей и девушек.

— Вы — колдуны! — бросила Нина в лицо гувернантке. — А этот ваш Тошер… он заразился какой-то болезнью… в семнадцатом веке.

Роза и Алик потрясенно посмотрели на свою подругу.

— Ты все-таки умеешь читать по-немецки, — сказала гувернантка, ставя таз с насекомыми на тумбу. Ее глаза напоминали стеклянные очи набитого ватой волка. — Но ты прочла лишь часть. — Марта потеребила связку ключей. — Господин Тошер не заболел в Москве. Наоборот, он вылечился и обрел смысл жизни. Когда великий Йеб, отец нечистот из Шепчущихся туманов, выбрал его… меня… — Голос Марты огрубел, лицо исказилось, словно от боли, и дрожь прошла по телу под черной тканью. — Когда я стал печью Йеба, как многие достойные передо мной, и обрел спинного червя…

— Стойте на месте! — вскрикнула Роза, неясно к кому обращаясь: к окаменевшим друзьям или дергающейся в проходе ведьме с мужским голосом. Щелкуны и куклы, мертвые котята и чучело волка смотрели, как Марта опускается на колени, тряся полуседыми пасмами. Язычки пламени затрепетали, превратив гостиную в театр нечестивых теней.

— Я! Я был печью Йеба! Носителем червя! Я распространял его религию в стольких уголках планеты! И новые бесноватые, юродивые, скоморохи поклонялись неистовому! — Пена выступила на губах Марты. Что-то хрустнуло под ее платьем, и по подолу расползлись темные пятна. Глаза гувернантки вышли из орбит. — Йеб вознаградил меня! Я сам стал спинным червем… ктанидом… высшая стадия… сатанинское наслаждение…

Ногти Марты заскребли по паркету, спина выгнулась, а голова склонилась к полу, занавешенная патлами. Выставившая копье Нина услышала:

— Йеб идет по водам Балтийского залива, яко посуху. Он встретит меня, апостола.

Безумная тирада прервалась сухим треском, точно во рту гувернантки сломались зубы. Платье лопнуло, отстреливая перламутровые пуговицы, и оголило рыхлую спину. Нина отпрянула.

Из спины женщины вылезало смоченное слизью существо. Червь Йеба, мерзкая ктанида, некогда бывшая вельможей, который двести с лишним лет назад забрел не в тот кабак, не та те поминки…

Сперва показались две клешни. Они раздвинули твердую и крошащуюся, как сыр, плоть, лопнувшую вдоль позвоночника. К ним присоединилась еще одна парочка клешней величиной с кисть Нины. Гувернантка осела, вовсе перестав походить на человека: сломанная кукла или сброшенное пальто. Мелькнула тень. Это Алик, потеряв контроль, ринулся к заколоченному окну. Подальше от рождающегося ужаса. Затем иная тень легла на стену живым клеймом. Четыре клешни щелкнули, будто приветствуя гостей. Десятки покрытых щетиной ножек оттолкнулись, и ктанида приземлилась на паркет подле отработавшей свое Марты. Из-под седых прядей выглядывало лицо гувернантки: декорированное стеклянным глазом лицо очередного чучела, автоматрона или восковой фигуры.

За спиной Нины что-то колотилось, но она не могла оторвать взгляд от Тошера. В мертвом городе, где каналы кишели мыслящей скверной, а секты и банды стали такой же обыденностью,