Еретики - Максим Ахмадович Кабир

сюртук. Новая печь. Новый дом для Старого Бога, чьи последователи существовали в России задолго до Сдвига, до Петербурга, во времена царей. В грязных кабаках, в темноте Москвы, в гиблых деревнях Сибири; повсюду.

Трое сирот бежали вдоль неправильных зданий; снова сгущался туман; не было ни Бога, ни царя, но были боги и новые цари в пене балтийского прибоя, во мгле над Невой, в выгребных ямах, в пустых квартирах, где горели свечи, отражаясь в стеклянных глазах чучел, и пиршество на столах ожидало гостей.

Во имя великого Йеба, отца нечистот из Шепчущихся туманов.

Бдение

Рассказ

«А что это такое зубастое в кукурузе?»

Последние слова Н. С. Хрущева

1960

Старику снилось, что он бредет по тонкому льду, а под ногами бурлит океан и извиваются километры, гигатонны щупалец. Город, чьи очертания и пропорции сводят с ума, мерцает внизу звездами-утопленницами. Лед трескается, щетинится синими плитами, пенится вода, бесконечные отростки взмывают к грозовым небесам; крошечный человечек вот-вот рухнет в клокочущую бездну.

Старик проснулся в ярко освещенной больничной палате. Тупая боль отзывалась в костях. У койки сидел на стуле незнакомец: лысоватый, упитанный, встревоженный.

— Где я? — спросил старик, хотя это было достаточно очевидно.

— Ты в больнице. Давно.

Старику не понравилось панибратское обращение на ты. Навалилось щекочущее чувство, название которого он забыл. Что-то французское, из зарубежной литературы. Вю же… Да вю…

— Кто вы?

— Я — Вова. — На лице мужчины отпечаталась озабоченность.

— Вова? А дальше? Отчество у вас есть?

— Есть. Я — твой сын.

Захотелось отползти к стене, но тело не повиновалось. Старик покосился на капельницу, на трубки, на свои скрюченные, беспомощные руки.

— Чушь, — сказал он. — Я знаю своего сына. Ты — не он. Мой сын ходит в седьмой класс.

Посетитель улыбнулся печально.

«Это все уже было, — сжался старик. — И не раз».

— Как его зовут? — участливо поинтересовался мужчина.

— Вова. — В горле запершило.

— Выходит, мы — тезки?

— Выходит, так…

— В каком году он родился?

Старик заколебался.

— В пятнадцатом.

— Еще до Сдвига, верно? А какой год сейчас?

Старик лежал под одеялом, но одновременно будто ковылял по хрупкому льду. Щупальца извивались в прорубях, как красные языки в пастях. Подводный город, сатанинский Китеж дремал под ногами. Голова старика закружилась.

— Год… какой же год? Ах, неважно.

— Я — твой сын. Я — Вова. Сейчас шестидесятый год.

Глаза посетителя лучились теплотой.

— Ложь, — упорствовал старик. — Мой сын… — Он замолчал, жуя губу беззубым ртом.

— Расскажи о своем сыне, — попросил мужчина.

— Он… пионер… прекрасный мальчик. — Голос старика дрогнул. — Он любит книги и животных. Наблюдает за птицами. Он добрый. Вова вырастет большим человеком. — Старик посмотрел на мужчину и нахмурился. — Ты плачешь?

— Что-то попало в глаз…

— Вова? — Как он мог не узнать? Как мог забыть? — Вовочка, это ты?

— Это я, папа. — Сын накрыл его слабую ладонь своей.

— Сколько же тебе лет?

— Много. — Вова улыбнулся сквозь слезы.

— Прости меня, — прошептал старик.

— Тебе не за что извиняться. Ты — лучший в мире отец.

Лед окреп. Щупальца опускались на дно, к растворяющемуся во мраке городу. Память возвращалась.

«Ненадолго», — понимал старик.

Перед внутренним взором всплыл образ: крошечный Вова в колыбели, он смотрит мимо папы, внимательно смотрит куда-то в угол. Что он там видит своими удивительно осмысленными глазами?

Еще картинки: мальчик учится плавать, смеется, разбрызгивая воду. Дует в горн, радуется первому улову…

— Ты сидел у моей постели, — сказал Вова. — Если я болел или боялся. Помнишь, в детстве меня мучали кошмары?

Старик кивнул.

— Ты боялся черного человека. Ночного вампира.

— Ночной нежити, — ответил Вова, утирая рукавом щеки. — Я думал, в темноте кто-то приходит в спальню.

— Мы проверяли шкаф и под кроватью…

— Я говорил, он тонкий, как лист, и может просочиться в любую щель.

— У тебя была богатая фантазия.

— Ты сидел рядом всю ночь. Чтобы мне не было страшно. Папочка. — Вова склонился и поцеловал отца в лоб. Теплая влага заструилась по вискам старика.

— А твой внук ничего не боится…

— У меня же есть внук!

— Он придет завтра…

— Какое счастье.

— А помнишь…

Старик боролся с дремотой, чтобы подольше побыть вместе с сыном, но где-то между Вовиной свадьбой и войной усталость сморила. Веки отяжелели.

Океан шумел под подошвами, но щупальца и город с подводными звездами сгинули. Льдины были тверды, и старик шагал к северному сиянию, разукрасившему небеса. Если возможно представить жидкие бриллианты, это были они.

…Старик проснулся в полутьме. Сбоку горела настольная лампа. За шторкой шевелились тени. Старик повернул голову и увидел, что в палате он не один.

Ночная нежить притаилась у койки. Полусогнутые колени, острые плечи, зазубренный, извивающийся хвост. Существо настолько черное, что казалось плоским, двухмерным. Будто дыра в самой ткани реальности.

У гостя отсутствовали глаза, нос, рот. Длинные пальцы заканчивались кривыми когтями, такими же черными, как все остальное.

Хвост ночной нежити щелкнул, точно бич. Старик ответил жалким сипением.

Хотелось бы сказать, что это смерть явилась за ним.

Но в мире были вещи страшнее смерти, и не к старику пришел визитер, обитатель зловещих межзвездных каверн и древних могильников, разрушенных капищ Ноденса и пещер острова Ориаб, уводящих под землю на многие лиги.

За спиной твари распахнулись перепончатые крылья.

Ночная нежить не обращала внимания на старика. Сгорбившись, тварь водила когтистыми пальцами по безмятежному лицу уснувшего на стуле Вовы.

Она пришла к его сыну. Она никогда не уходила.

Пик Страданий

Рассказ

«…государство, в котором находится Ваша родина, наказано за радикальные тенденции, и это доставляет мне много горя. Я полагаю, что Французская революция тоже могла стереть границы между нашей реальностью и миром Старых Богов, но удалось это только большевикам».

Из письма Зигмунда Фрейда Лу Андреас-Саломе

1968

Уланов видит горы. Они вздымаются над ним, величественные и чудовищные: кафедральный собор дикости, алтари для кровавых жертвоприношений, выступающие тревожными углами; они под ним — твердь, которой нельзя доверять. Они всюду. Холод проникает в кости, ломает волю, уговаривает лечь на каменное плато, стать частью пейзажа.

Частью этих невыносимо прекрасных гор.

Ветер исполняет симфонию абсолютного одиночества и сдувает белую пыль с алтарей. В научном журнале Уланов вычитал гипотезу: луна сформировалась в результате столкновения планет, куски мантии, выброшенные на орбиту и захваченные гравитацией, превратились в спутник травмированной прото-Земли.

Горы кажутся ему куском развалившейся реальности. Ничего уже не восстановить. Сама Вселенная лежит в руинах перед Улановым. И звезды в космической черноте