Знахарь 4 - Павел Шимуро

Впереди тропа к деревне. Последний километр. Я знал этот участок наизусть: подъём, поворот у расщеплённой ели, спуск к ручью, подъём к просеке, и за просекой частокол.

И на этом последнем километре я впервые за весь поход прислушался к собственному сердцу.

Пульс — восемьдесят два. Ровный. Ни одного перебоя за все время бега. Утренняя доза тысячелистника отработала своё четырнадцать часов назад, и то, что стучало у меня в груди, стучало само — без лекарства, без подпитки от корней, без медитации.

Пограничные клетки рубца, пробуждённые контактом с Жилой, сокращались в такт с остальным миокардом, и фиброзная ткань, которая месяц назад была мёртвой прокладкой между живыми волокнами, теперь работала — пусть слабо, пусть на пределе, но работала, и сердце, впервые с момента моего попадания в это тело, билось не вопреки своей болезни, а вместе с ней, включив в контур то, что раньше было балластом.

Это не исцеление. До первого Круга оставались недели, может, месяц, и рубец не исчез, а просто ожил по краям. Но разница между «мёртвый рубец» и «живой рубец» — это разница между инвалидом и выздоравливающим, и я бежал, и сердце стучало, и впервые за всё время бежал не потому что мог, а потому что хотел, и это было странное, головокружительное чувство, от которого хотелось смеяться, и я бы, наверное, рассмеялся, если бы за спиной не шли мёртвые дети с чёрными глазами.

Подъём к просеке. Тарек впереди, я за ним, дыхание рваное, ноги горят, но пульс ровный.

Просека. Частокол. Южная вышка.

Дрен стоял на вышке, привалившись к перилам, и его крик разнёсся по утреннему лесу так, что я вздрогнул, потому что за два часа бега и тишины привык к шёпоту и треску веток, а не к человеческому голосу на полную мощность:

— Вижу! Вижу их! Бегите!

Ворота начали открываться. Скрипнули петли, и створка пошла внутрь медленно, тяжело, и в просвете мелькнуло лицо Кирены, красное от натуги, потому что она тянула створку одна, а Горт бежал ко второй.

Двести метров до ворот. Сто пятьдесят.

— ЗА ВАМИ! — голос Дрена изменился. Он уже не кричал, а вопил, и в его вопле было то, что я слышал в голосах людей только дважды, когда привозили пациентов с множественными огнестрельными, и санитар в приёмном кричал «носилки!» так, что дрожали стёкла. — ПЯТНАДЦАТЬ! НЕТ — ДВАДЦАТЬ! С ВОСТОКА! ВЫХОДЯТ ИЗ ЛЕСА!

Я обернулся.

Они выходили из-под деревьев, как вода выходит из-за дамбы. Мужчины, женщины, дети. Два десятка фигур. Они выходили из-за стволов, из-за лоз, из-за завалов мёртвой древесины, и каждый шёл той самой марионеточной походкой.

Их глаза были чёрными. Все. Каждая пара. И все они улыбались. Зачем? Зачем сеть заставляет их улыбаться? Побочный эффект поражения лицевого нерва, или это сообщение, которое грибница транслирует тем, кто ещё жив? Смотрите. Мы были вами. Теперь мы улыбаемся, и вам не нужно бояться, потому что скоро вы тоже будете улыбаться.

Некоторых я узнал. Тяжёлые меховые куртки, характерные для горных деревень, обмотки из некрашеной кожи, широкие пояса с костяными пряжками. Каменная Лощина. Те шестеро, которых описывал Ормен, шестеро «которые не дошли». Только их было не шестеро, а намного больше, потому что с ними шли другие, те, кого Лощина потеряла раньше, те, кто вышел из деревни неделю или две назад и пропал в лесу, и лес их нашёл, и Мор их нашёл, и мицелий пророс в них, и теперь они шли домой.

Только домом был не Каменная Лощина — домом был Пепельный Корень, потому что в Пепельном Корне горел серебряный свет, который нужно погасить.

— Внутрь! — Кирена кричала, стоя у открытой створки, и её голос был не испуганным, а яростным — голосом женщины, которая потеряла сына и больше не позволит ничему прийти за теми, кого она считает своими. — Быстрее, лешие вас задери!

Тарек проскочил в ворота первым, прижимая мешок. Я за ним, на три шага позади, и створка захлопнулась у меня за спиной с грохотом, который разнёсся по двору, как удар колокола.

Горт навалился на засов. Кирена подпёрла створку бревном.

Я стоял, согнувшись, упираясь руками в колени, и мои лёгкие работали, как кузнечные мехи, втягивая и выталкивая воздух с хрипом, от которого Горт вытаращил глаза.

— Лекарь, ты чего? Лекарь⁈

— Жив, — выдохнул я. — Дай… минуту.

— Дрен! — крикнул я на вышку, не разгибаясь. — Сколько их?

Его голос упал сверху:

— Двадцать два. Нет, двадцать четыре, ещё двое вышли. Стоят. Не идут к стене. Стоят и… Лекарь, они улыбаются.

Я разогнулся.

Тарек сидел на земле у ворот, вытянув правую ногу.

Аскер стоял в дверях своего дома. Он не выбежал к воротам, а стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня, и на Тарека, и на закрытые ворота.

Я подошёл к нему. Ноги дрожали, в горле пересохло, и руки тряслись мелкой дрожью.

— Инъекция сделана, — сказал я. — Жила получила серебро, но она ответила — разозлила сеть. Обращённые придут не через три дня, Аскер. Они уже здесь.

Аскер посмотрел на частокол, за которым Дрен считал фигуры.

— Двадцать четыре, — повторил он.

— К утру будет больше — сеть стягивает их со всех сторон. Инъекция не ослабила «компас», она показала им, где я нахожусь.

Аскер молчал пять секунд. Его лицо не изменилось — ни мышца не дрогнула, ни одна складка не обозначилась на лбу.

— Трава? — спросил он.

— Восемнадцать стеблей. Хватит на полный курс для девочки и ещё на десять-двенадцать доз иммуностимулятора для жёлтых.

— Стены выдержат?

Я посмотрел на частокол. Брёвна, вбитые в землю, высотой два с половиной метра. Южный участок залатан свежими стволами, которые Бран поставил вчера. Обращённые — не звери, их тела не обладают сверхсилой, мицелий управляет мускулатурой грубо, без координации, и навряд ли мёртвая девочка или истощённый старик сломают стену, которую не сломала Трёхпалая. Но их двадцать четыре, и к утру будет больше…

— Не знаю, — честно ответил я. — Пока да, но на счёт завтра не уверен.

Аскер кивнул и повернулся к Кирене.

— Брёвна. Все, какие есть. Подпереть южную стену и западную. Бран! — крикнул он через двор, и его голос, хриплый и негромкий минуту назад, зазвучал так, что Горт рядом