Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Андрей, это гениально, — заявила она, когда мы пошли инспектировать новый шлюз. — Эти гораздо удобнее, да и сидят лучше, чем те первые, что ты мне давал.

— Растем, — улыбнулся я.

Дорога туда шла через низину, где вечно стояла вода. Обычно Аня прыгала по кочкам, рискуя подвернуть ногу, или я переносил её на руках. Сегодня она смело шагнула в грязь. Чёрная резина погрузилась в жижу.

— Сухо! — крикнула она, простояв так с минуту, оборачиваясь ко мне. — Абсолютно сухо! Не пропускают!

Она выбралась на сухой пригорок, сняла галошу. Сапожок был чистый, ни пятнышка.

— Представляешь, что будет в городе? — глаза у неё горели. — Я смогу ходить пешком! Не нанимать извозчика, чтобы проехать сто метров от лавки до лавки, а просто идти!

Игнат тестировал свои «чехлы» жёстче. Он полез проверять дальние посты у реки, где берег был топким и илистым. Вернулся через два часа, грязный, но довольный, как слон.

— Андрей Петрович, вещь! — басил он, стягивая резину. — Обычно сапоги после такого болота сушить сутки надо, кожу жиром мазать, чтоб не сохлась. А тут — снял, тряпкой протёр, и внутри сухо, как в пустыне. Нога дышит, потому что резина только снизу, голенище-то свободное.

Архип был немногословен. Для него галоши стали спасением. В кузнице пол земляной, часто поливаемый водой для охлаждения металла. Грязь там — вечный спутник.

— Первый раз за десять лет, — буркнул он вечером, разглядывая свои сухие портянки. — Первый раз ноги не преют. Спасибо, Андрей Петрович.

Но самым важным для меня был вердикт Елизара. Старовер принял подарок с достоинством, но без лишних эмоций. Носил молча. Я видел, как он ходит в них по утренней росе, как управляется по хозяйству.

Через три дня ко мне в контору робко постучалась Марфа, его жена.

— Войдите! — крикнул я, не отрываясь от бумаг.

— Андрей Петрович… — она мяла в руках край передника. — Простите, что докучаю…

— Что случилось, Марфа? Елизару галоши жмут?

— Нет-нет! Носит, не нарадуется. Говорит, ноги не мокнут. Я… я за внучку просить пришла.

Она подняла на меня глаза, полные надежды.

— Девчонка совсем слабая. Кашляет, грудь болит. А ведь не удержишь дома, бегает, везде лезет. Ноги вечно сырые, холодные. Арсеньев ругается, говорит — беречь надо. А как убережешь? Может… может, найдётся у вас маленькая парочка? Чтоб на нее были.

Я встал, подошёл к шкафу и достал маленькие чёрные галоши. Они были сделаны на совесть, с толстой подошвой и высоким бортиком.

— Вот, Марфа. Бери.

Она приняла их как святыню, прижала к груди.

— Спаси Христос, Андрей Петрович! Век молиться буду!

— Не надо молиться, Марфа. Просто пусть носит.

Когда она ушла, я сел обратно за стол. И вдруг понял одну вещь. Контракты с Есиным, миллионы от керосина, стратегические планы захвата рынка — всё это важно. Но вот это «спаси Христос» от женщины, которая просто хочет, чтобы у внучки были сухие ноги — это весило больше. Гораздо больше.

Это и есть власть. Не та, что держится на штыках или деньгах. А та, что даёт людям тепло и защиту.

Весть о галошах разлетелась по прииску быстрее, чем сплетни о свадьбе.

Уже к вечеру у дверей «обувного цеха» начали собираться мужики. Сначала робко, по одному, потом группами.

— Андрей Петрович! — окликнул меня Тимоха, бригадир плотников. — А нам? Мы ж тоже по гнилушкам лазим.

— И нам бы! — гудели забойщики. — В шахте вода всегда внизу!

Я вышел на крыльцо. Передо мной стояла толпа. Моя армия. Грязная, уставшая, но верная. Они смотрели на мои ноги, обутые в чёрную резину, с нескрываемой завистью.

— Тихо! — поднял я руку. — Слушайте мой приказ.

Гул смолк.

— Галоши не продаются.

По толпе прошёл разочарованный вздох.

— Они выдаются. Бесплатно.

Тишина стала звенящей.

— Каждый, кто работает в артели «Воронов и Ко», получит пару. Как инструмент. Как кирку или лопату. Это будет частью вашего обеспечения. Но не сразу. Производство у нас пока маленькое, рук не хватает. Сначала — те, кто работает в воде. Забойщики и шлюзовые. Потом — лесники и охрана. Потом — все остальные. И детям. Всем детям в школе — в первую очередь.

Толпа взорвалась. Кричали «ура», кто-то подбросил шапку. Я видел их лица — они не верили своему счастью. Барин не продаёт, а даёт. Заботится.

Вечером в конторе Аня сидела с карандашом, что-то быстро считая.

— Знаешь, Андрей, — сказала она, поднимая голову. — Я тут прикинула себестоимость.

— И во сколько нам обходится этот аттракцион неслыханной щедрости?

— Копейки. Буквально. На пару галош уходит чуть больше полуведра нашей мазутно-глиняной смеси. Сажа, зола — бесплатно. Труд наших ребят — это зарплата, но они уже научились и делают по три-четыре пары в день. Сера — единственный покупной компонент, но его там… щепотка.

Она постучала карандашом по столу.

— Если продавать в городе… скажем, по рублю за пару… мы окупим всю серу за неделю. И ещё на новые станки останется.

Я достал свой толстый блокнот, в который записывал идеи. Открыл чистую страницу.

Написал крупными буквами:

1. КЕРОСИН.

2. ПОДОШВЫ (для бедных).

3. ГАЛОШИ.

Подчеркнул третий пункт жирной чертой.

— Потенциал огромный, Аня. Осенью город утонет в грязи. Весной — снова утонет. А мы придём к ним сухими. Мы будем продавать не резину. Мы будем продавать комфорт. И здоровье.

Я закрыл блокнот.

— Готовься, душа моя. Скоро мы завалим Екатеринбург чёрными лодочками. Но сначала — обуем своих. Чтобы каждый ребенок на Лисьем Хвосте мог бегать по лужам и не кашлять.

Глава 10

Вечер опустился на прииск мягко, словно кто-то накрыл гудящий улей стеганым одеялом. Дневной грохот, лязг металла и крики десятников стихли, растворившись в густых сумерках. В конторе было тихо.

Я оторвался от отчета по плавке чугуна и посмотрел на Аню.

Она сидела у окна, отложив в сторону какие-то записи. Обычно в это время она работала, её перо скрипело по бумаге, выстраивая колонки цифр или набрасывая эскизы новых узлов. Но сейчас она как будто застыла. Её взгляд был устремлен куда-то за стекло.

В этой неподвижности было что-то непривычное и тревожное.

Я тихонько встал из-за стола, стараясь не скрипнуть половицей, подошел и сел на