Сотня: Казачий крест. Смутное время. Забытый поход - Эльхан Аскеров

– Так что ж мне было, стоять и смотреть, как меня убивать станут? – возмутился Матвей. – Я их не трогал. За глиной шёл.

– Потому и круг собирать станут. Ты делом занимался, а они злодейство удумали, – наставительно отозвался казак.

Из собравшейся на церковной площади толпы не спеша вышел сам десятник и, подойдя к семье, проворчал, расправляя усы:

– Пойдём, Григорий. Старшины уж собрались все. И ты, Матвейка, за нами ступай.

Кивнув, казаки направились следом за старшиной. Настасья, выждав минуту, незаметной тенью поспешила следом. Казачий круг – дело мужское, и женщин на него допускали только в том случае, когда одной из ответчиц являлась женщина. Во всех остальных случаях они оставались только сторонними зрителями. Хотя нередко случалось так, что мнение казачек влияло на решение круга.

Отойдя в дальнюю часть площади, мужчины оказались перед двумя лавками, на которых восседали пожилые казаки. Выборные старшины с одной стороны и главы самых больших и уважаемых в станице родов – с другой. Сняв папахи, казаки дружно поклонились, выражая своё уважение собравшимся, и, выпрямившись, замерли, ожидая начала разговора. С другой стороны, раздвигая толпу, вывели всех виновников той драки. Глядя на их разукрашенные физиономии, Матвей еле сдержал довольную ухмылку.

«Опыт, его не пропьёшь», – усмехнулся он про себя, не торопясь надевая папаху.

– Ну, расскажите, голуби, с чего вы вдруг вшестером на одного кинулись, да ещё и ножом размахивать стали. Или забыли, что на родича руку поднять – грех великий? – громко поинтересовался Лукич, оглядывая парней презрительно-ироничным взглядом.

– Так то на родича, – не удержавшись, буркнул всё тот же заводила. – А этот байстрюк бешеный, мне не родич.

– Язык придержи, шваль, – неожиданно рявкнул Григорий, сжимая пудовые кулаки. – Ты кого хаять вздумал, крапивное семя?!

– Погоди, Гриша, – остановил его старшина. – Так ты, вьюнош, хочешь сказать, что честная казачка Настасья сына своего незнамо от кого прижила и Матвей отцу своему не сын? – уточнил он тоном, от которого даже у Матвея холодок по спине пробежал.

– Прежде, может, и был он им сыном. А теперь непонятно кто, – прохрипел заводила, быстро оглядываясь по сторонам.

– Может, и был, значит, – тут же отреагировал Лукич. – Так, может, у тебя и видаки тому делу имеются, или ещё чем слова свои доказать можешь? Иль окромя лая пустого у тебя и нет ничего? Отвечай, щучий сын! – вдруг рявкнул казак так, что собравшиеся невольно вздрогнули.

– Что прежде было, не знаю, но опосля того, как его молоньей убило, не тот это Матвей. Не он это, – заверещал парень.

– И кто ж тебе сказал такое, коли родные отец с матерью в нём кровного сына признают? Чем слова свои доказать можешь? – не унимался Лукич, презрительно усмехаясь.

– Все знают, не жить человеку, коль его молоньей ударило. А он живой.

– Врёшь, – жёстко отрезал казак. – Было уже такое, чтобы человек после такого удара живым уходил. Было. Так чем слова свои подтвердить можешь, казачок?

Заводила снова быстро огляделся, и взгляд его вдруг задержался на ком-то в толпе. Матвей, чувства которого с начала схода обострились, словно перед серьёзной дракой, тут же бросил взгляд в ту же сторону и с ходу приметил физиономию своей бывшей невесты. На заводилу она смотрела со смесью торжества и испуга. Словно только сейчас поняла, что затеяла. Понимая, что вытаскивать её на круг, не имея доказательств, будет глупо, Матвей вздохнул и, про себя сплюнув, перевёл взгляд на парня.

Но как оказалось, Лукич тоже внимательно отслеживал каждое движение виновника торжества. Быстро повернув голову, он понимающе усмехнулся и, чуть кивнув, громко произнёс:

– А может, тебя научил кто говорить так? Может, ты нам тут с чужого голоса поёшь?

– Сам я всё решил, – помолчав, выдохнул заводила, опустив голову.

– Дурак, хоть и смелый, – качнул Лукич седым чубом. – Иль ты решил, что она опосля круга с тобой будет? Так нет, ошибочка вышла. Повертела она тобой и бросит, потому как не нужен станешь.

– Как это не нужен? – растерялся парень.

– А зачем ты ей ославленный? – пожал Лукич плечами. – Иль ты решил, что за словеса ругательные про казачку честную мы уж и забыли все? Так нет. Вон, Григорий, только из почтения к кругу казачьему ещё в драку не кинулся. А Матвей так и вовсе вон на кнут поглядывает. Елизар из него доброго кнутобоя сделал.

Сообразив, что попался, Матвей отвёл взгляд от означенного предмета и, вскинув голову, мрачно уставился на противника.

– Сам всё решил, – помолчав, упрямо повторил казачок.

– Ну, сам так сам, – вздохнул Лукич и, повернувшись к собравшимся старшинам, продолжил: – Собрались мы сегодня, господа казачество, вот почему. Шёл я третьего дня от луга вдоль ручья и приметил, как вот эти недоросли остановили сына кузнеца Матвея. Тот с ручья в кузню глину нёс. Остановили, значит, и задирать принялись. Вшестером одного. Ну, я и решил переждать малость да посмотреть, что из всего того получится. Всё рассказывать не стану, да только вот этот вьюнош и тогда про Настасью словеса ругательные произносил. Матвей в драку не кинулся. Словом его осадил. Но этому, видать, мало показалось, он в драку и кинулся. Первым. Да, видать, Матвейка недаром у пластунов науку проходил. Вмиг всех на задницы усадил. А этот… – тут казак презрительно скривился, – за нож взялся. И опять Матвей не стал уклада рушить и оружия не взял. Добре Григорий сына воспитал. Даже в драке оружия против станичников не обнажил. Хотя знаю, был у него при себе нож булатный. Он и сей момент при нём. Так ведь? – вдруг повернулся казак к парню.

Вместо ответа Матвей поднял ногу и вытянул из-за голенища короткого сапога свой нож.

– Извольте видеть, господа казачество, – удовлетворённо кивнув, продолжил Лукич. – Матвей, как толковому казаку и положено, завсегда при себе клинок имеет, но в драке супротив станичников доставать его не стал. Голыми руками управился. Так что случилось у нас форменное безобразие. Шестеро станичников на своего же брата казака оружье обнажили. И видок тому я сам. Вот и решайте теперя, как с ними быть. Мы с вами завсегда в бою мастеров бережём, а они все уклады казачьи забыли и в мирное время за оружье взялись. К слову сказать, Григорий, а чего это у тебя единственный сын и без серьги ходит. Непорядок это, – неожиданно попенял он кузнецу.

– Так прежняя от молоньи сгорела, а новую вдеть не удосужился, – растерянно буркнул мастер. – Прощенья прошу, господа казачество. Сей же день вдену.

– Добре, – коротко кивнул Лукич и, повернувшись к старикам, уточнил: – Так что с ними делать станем, круг казачий?

Не торопясь, переглядываясь,