Гранит надгробий - Дмитрий Игоревич Сорокин

прижали нас пулемётным огнём, надо признаться. Насколько я видел, Володя и Есугэй пока были невредимы, но толку-то: патронов на себе много не утащишь, а у этих гавриков, судя по всему, боепитание было налажено, как надо. Поэтому, скорчившись за штабелем пустых, по счастью, дубовых бочек, который постепенно уменьшался в размерах под пулеметным огнём, я буквально на коленке воспроизводил в блокноте чертеж, который старательно заучил еще в конвертоплане,

«Упрощенный вариант начертательной магии позволяет в большинстве случаев обходиться без светильников, свечей и прочих подобных источников силы. Но расплачиваться за это придется собственной маной, расход которой увеличится в два-три раза. Если вы с пониманием относитесь к такому порядку вещей, вместо светильника изобразите на вашем чертеже символ…»

Изобразил. Вдохнул, выдохнул, сосредоточился, произнес положенные слова и щелкнул пальцами. Пулемётная пальба смолкла.

— Что за нахрен… — начал Дубровский, пулемет которого тоже перестал стрелять, но я, видя, что противник, вопреки моим планам, отнюдь не растерялся, заорал:

— Холодняк к бою, быстро!

— Аййййяяяяя! — и Есугэй, вывернувшись из-за своего укрытия, бросился с мечом на метаморфов. Я, выхватив подаренный Менгу-Тимуром меч, устремился за ним.

Если бы не телохранитель, тяжко пришлось бы мне в этой битве. Потому что одно дело — надоевшие до зубного зуда учебные поединки, и совсем другое — реальный бой, да ещё с постоянно видоизменяющимся и, соответственно, меняющим свои параметры противником!

На Макса Курбские давно ни чем не походили. Нас атаковали черный урук, огромный, как горный тролль, викинг-берсерк и два носферату. Урук достался Дубровскому, с оставшейся троицей рубились мы с поэтом, и жарко стало примерно сразу.

В горячке боя все забыли про Аню, и, как выяснилось, напрасно. В воздухе мелькнуло что-то типа змеи, моментально обмотало викинга и он упал, удушаемый лианой ядовито-зеленого цвета, отличавшейся, вероятно, крепостью стального троса. Метаморф принялся оборачиваться в кого-нибудь посубтильнее двухметрового воина Одина, но рыжая умница это учла, и лиана давила вне зависимости от размеров спеленутого ею тела. Всё это я видел буквально краем глаза, потому что противник не давал ни малейшего шанса отвлечься. Пока мы с ними справлялись — в том смысле, что не давали себя поранить. Но и всё на этом. Хоть носферату были не настоящие и, наверное, чего-то им не хватало до кондиций того красавца, что мы не без труда ушатали летом, приходилось весьма туго.

— Аня! Нужны ещё лианы! — крикнул я.

— Ращу! Но это не быстро! — долетел её голосок.

Вскрикнул Дубровский. Но оружие не выпустил, продолжил схватку. Мы без какого-либо видимого результата звенели клинками уже целую вечность. Только уставать начали всерьёз — во всяком случае, я. И не стоит забывать о снова раненом Дубровском. Мысль о нем придала мне ярости, и я сделал выпад, едва не достигший цели — но «едва», как известно, не считается. Мой носферату, когда я его почти достал, отпрыгнул назад и превратился в закованного в латы рыцаря с двуручным мечом. Раскручивая эту здоровенную железяку, он попёр прямо на меня, вгоняя в растерянность: как с такими противниками драться, полковник Азаров пока не рассказывал. С другой стороны замка бахнул выстрел.

«Используя заклинание запрета огнестрельного оружия, необходимо помнить, что действие его продлится от пяти до двенадцати минут, в зависимости от затраченной маны. Огнестрельное оружие можно заставить замолчать и на гораздо более длительный срок, но это заклинание относится уже к магии крови и доступно для ознакомления исключительно в познавательных целях, только после оформления необходимых подписок в соответствующих учреждениях и под неусыпным контролем опричных магов…»

Вы видели когда-нибудь зайца весом за центнер? Так вот, это я. Длинным прыжком с разворотом вернулся я за свой штабель, подхватил пулемёт, развернулся — и всадил в метаморфа очередь примерно за полсекунды до момента, когда он мог снести мне голову своим эспадоном или как там эта двуручная хреновина называется. Связки такого насилия не простили, ноги свело болью, я упал на колени. Но на то, чтобы нашпиговать свинцом голову Володиного противника, который из чёрного урука давно превратился в умопомрачительно красивую китаянку, сил хватило. Есугэй пока справлялся, более того, для меня он сам был на линии огня, так что по его оппоненту стрелять я не мог. Зато Аня дорастила свою лиану, метнула в оставшегося метаморфа, — и через секунду спеленутого ей какого-то неописуемого хтонического страхолюда наш поэт лишил головы.

— Фу, некрасиво, — прохрипел Дубровский.

— Полностью с вами согласен, почтенный, — тяжело дыша, согласился Есугэй. — Редкостный урод.

Больше из цитадели никто так и не вышел, и распахнутые двери так и манили…

— Ну, что, — оглядел я наш отряд: все сборе, Аня уже здесь, во дворе. — Готовы? Володя, ты как?

— Царапина, хоть и неприятная. Залепил в меру сил, — ответил наш медик. — Но вы старайтесь не подставляться: я пустоцвет, напоминаю.

— Ну, пошли, что ли.

Меч за поясом, последняя лента заправлена в пулемёт.

— Пошли, — кивнул Дубровский. — Только вот что я скажу тебе, дружище…

— Что?

— Дурак ты, Фёдор Юрьич, и шутки у тебя дурацкие! Не мог предупредить, что огнестрел закроешь? Я едва не поседел!

— Ну, с сединой ты смотрелся бы импозантно и солидно…

— Ладно, отставить разговоры, пошли. И, кстати, всё-таки, раз уж зашёл разговор. Пулемёт — штука хорошая. Но тяжёлая. А я не двужильный и не Есугэй, чтобы непрерывно с этой штукой управляться. Нужно перевооружаться на что-нибудь полегче.

— Бой закончился, — напомнил монгол.

— Прости, Евгений Фёдорович, запамятовал. Ну, идём.

* * *

Крыша надвратной башни взмыла, как ракета, и по крутой траектории унеслась в реку. Если бы защитники замка были живыми, это их наверняка впечатлило бы по самое дальше некуда, но увы — покойникам все чудеса мира до лампочки, поэтому на необычное поведение крыши никто не отреагировал.

— Хосе, — прорычала Иньес. — Давай обрушим этот проклятый замок эн эль инферно мас апестозо! Дай мне ману!

— Любовь моя, — проникновенным голосом ответил Нафаня, заодно пригибая голову подруги к земле: пулеметная очередь прошла слишком близко. — Любовь моя, во-первых, не ругайся. А во-вторых, мы никак не можем обрушить это строение туда, куда ты сказала, пока не спасём того сеньора, за которым пришли.

— Каррамба…

— Иньес, держи свою злобную сеньору под контролем, мне не нравится твой азарт!

— Хосе, мне тоже, но что же делать?

— Шалить, разумеется!

— А