Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

о том, что даже самые совершенные материалы когда-нибудь устают. Я проходил мимо скамьи у стены, где иногда сидел с журнальником в руках, разбирая отчёты; мимо окна, из которого открывался вид на внутренний двор с карликовыми соснами и альпийскими травами; мимо двери столовой, откуда по утрам доносился запах свежего хлеба. Всё это оставалось здесь, на Земле, и я уносил с собой только память о том, как это было.

В главном холле Центра уже собрались те, кто оставался. Они стояли небольшой группой у выхода на посадочную платформу — человек десять, не больше. Я узнал их всех: молодой лаборант из астробиологического отдела, который всегда здоровался со мной первым; пожилая женщина из хозяйственной службы, которая каждое утро приносила в столовую свежий хлеб и никогда не жаловалась на усталость; начальник смены, с которым мы вместе решали технические проблемы в прошлом году, когда вышла из строя система климат-контроля в одном из лабораторных отсеков, и мы сидели до двух часов ночи, перебирая схемы и проклиная неисправные датчики. Они не махали руками и не кричали «прощай». Они просто стояли и смотрели, и в их глазах было то, что трудно передать словами: уважение, понимание, немного печали — той особенной печали, которая бывает только у провожающих, когда они знают, что не увидят тебя больше никогда.

Я прошёл мимо них, останавливаясь только на мгновение, чтобы коротко кивнуть каждому. Слова были излишни. Что можно сказать человеку, который остаётся на Земле, когда ты улетаешь на тысячу четыреста световых лет? Только то, что ты его помнишь, что он был частью твоей жизни, и что эта часть останется с тобой даже в самой далёкой пустоте.

Ирина Павловна стояла чуть поодаль, у самого выхода. Она была в своём медицинском комбинезоне цвета морской волны, и старомодный стетоскоп на тонком шнурке висел на её шее так же привычно, как всегда. Она не улыбалась — она вообще редко улыбалась, — но когда я подошёл ближе, я увидел в её серых глазах что-то, чего не видел раньше: нежность. Сухую, сдержанную, почти невидимую, но она была там, и я почувствовал, как у меня сжалось горло.

— Связки зажили, — сказала она негромко, глядя мне прямо в глаза. — Я проверила перед отлётом. В гибернации будут держаться. Не подведите.

— Постараюсь, Ирина Павловна, — ответил я, и голос мой прозвучал ровнее, чем я ожидал.

Она кивнула, и на мгновение мне показалось, что она хочет сказать что-то ещё. Но она промолчала. Вместо этого она протянула мне руку — коротко, сухо, по-врачебному, — и я сжал её пальцы в ответ. Ладонь у неё была тёплой и сухой, с той особенной силой, которая бывает у людей, привыкших держать в руках жизнь и не бояться этого.

— Счастливого пути, Андрей Леонидович, — сказала она, отпуская мою руку. — Возвращайтесь. Мы будем ждать.

Я ничего не ответил. Я просто кивнул и повернулся к трапу челнока.

На посадочной платформе нас ждал челнок. Небольшой, стремительный, с зеркальной обшивкой, отражающей утреннее небо, — в нём уже угадывались те же стремительные обводы, что и у межзвёздного корабля, который ждал нас на орбите. Он стоял на магнитных опорах, чуть покачиваясь, готовый к взлёту. Из открытого люка доносился негромкий, ровный гул систем жизнеобеспечения — тот самый звук, который я слышал на тренировках, но который теперь, в это утро, звучал иначе. Настоящий.

Я поднялся по трапу.

Внутри, у самого входа, я впервые увидел его.

Он сидел в кресле у иллюминатора, уже пристёгнутый, и смотрел на горы, уходящие вдаль. Когда я вошёл, он повернул голову, и я заметил его лицо — красивое, спокойное, с резкими, но не грубыми чертами. Глаза были чёрными, глубокими, почти без отражения, как две неподвижные воды, в которых не видно дна. Волосы — тоже чёрные, коротко стриженные, с лёгкой сединой на висках, которая не старила, а придавала лицу особую, спокойную зрелость. Он был из тех людей, о ком говорят: «его трудно вывести из себя», и я понял это сразу, без слов, по тому, как он сидел — неподвижно, ровно, без лишних движений, как будто вся его жизнь была приготовлением к этому моменту.

— Николай Воронов, — представился он коротко и протянул мне руку. Ладонь была тёплой, сухой, с крепким, уверенным рукопожатием, какое бывает у людей, которые много лет держали в руках штурвал и не боялись ответственности. — Специалист по экзоатмосферной навигации и аварийным системам. Бывший военный лётчик Союза. Теперь — учёный.

Голос у него был низким, ровным, без лишних интонаций, и в этом голосе слышалась та же спокойная уверенность, что и во всём его облике. Он говорил коротко, точно, как человек, привыкший к тому, что в воздухе каждое слово должно быть весомым.

— Андрей Лацис, — ответил я, пожимая его руку. — Глава экспедиции. Рад познакомиться.

Он кивнул, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, но он ничего не сказал. Просто снова повернулся к иллюминатору, и я сел в соседнее кресло, пристёгиваясь.

Вокруг нас, в таких же креслах, сидели остальные. Тигран — справа, с закрытыми глазами и лёгкой улыбкой на губах, как будто он уже спал и видел хороший сон. Михаил — слева, сжимающий подлокотники так крепко, что побелели костяшки, но лицо его было спокойным, только глаза выдавали напряжение. Пётр Ильич — напротив, с неизменным спокойствием рассматривающий что-то в своём журнальнике, как будто он не улетал с Земли, а просто переезжал в соседний кабинет. Королёв — в кресле пилота, сухой и собранный, уже проверивший все системы и теперь просто ждавший команды. Остальные члены экипажа — те, с кем я ещё не успел познакомиться близко, — тоже молчали, каждый переживая этот момент по-своему.

Я искоса взглянул на Воронова. Он сидел неподвижно, почти не дыша, и смотрел в иллюминатор, где горы Алтая медленно уходили вниз, становясь меньше, спокойнее, превращаясь из отдельных вершин в зелёные складки, а потом — в узор на карте. В его облике была та особая, выверенная годами собранность, которая бывает у людей, привыкших к опасности и научившихся не показывать страха. Я подумал, что такой человек может быть полезен в долгом пути. Наверное, именно поэтому его и взяли в экспедицию — не только как учёного, но и как того, кто умеет сохранять спокойствие там, где другие паникуют.

Челнок оторвался от платформы мягко, почти незаметно. Только лёгкое изменение давления