Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

в ушах да едва заметная вибрация, прошедшая по полу, подсказали мне, что мы уже не на Земле, — вернее, уже не на той части Земли, которая касается твёрдой поверхности. Я сидел в кресле, пристёгнутый ремнями, и смотрел в небольшой иллюминатор, где горы Алтая медленно уходили вниз, становясь меньше, спокойнее, превращаясь из отдельных вершин в зелёные складки, а потом — в узор на карте. За ними, за горами, оставался Центр, оставалась Ирина Павловна, оставались люди, которые провожали нас и которые будут ждать, когда мы вернёмся — или когда мы не вернёмся, и тогда они просто будут помнить.

Я смотрел на уходящие горы и думал о том, что этот вид я запомню навсегда. На всю жизнь, какой бы длинной она ни была. На всю вечность, которую мы собирались пересечь.

Через час Алтай исчез. Вместо гор под нами расстилалась бесконечная тайга — зелёное море, прорезанное извилистыми серебряными нитями рек. Я смотрел на неё и думал о том, сколько поколений людей жило на этой земле, сколько историй, счастья и горя она вместила, — и что теперь всё это остаётся там, внизу, а мы уходим в небо, чтобы никогда не вернуться. Не потому, что не сможем, а потому, что когда мы вернёмся, это уже будет другая земля, другие люди, другая жизнь.

Через два часа тайга сменилась облаками — белыми, плотными, как вата, — а ещё через час — синевой океана. Челнок набирал высоту, и Земля за иллюминатором становилась всё меньше, всё круглее, всё более голубой. Я смотрел на неё и думал о том, что когда-то, очень давно, люди тоже смотрели на эту голубизну, но только с поверхности, снизу вверх, и не могли даже представить себе, что когда-нибудь они увидят её сверху, как светящийся шар в чёрной пустоте.

Мы стали их мечтой.

Корабль ждал нас на орбите. Я видел его на схемах, на голограммах, на тренировочных симуляциях — но живой, настоящий, он выглядел иначе. Огромный, серебристый, с длинными радиаторами по бокам и тёмными иллюминаторами, напоминающими глаза, — он висел в пустоте, медленно вращаясь вокруг своей оси, и его масштаб казался почти неуместным в этой пустоте, как будто человеку было тесно на одной планете и он решил построить новую.

Стыковка прошла гладко. Челнок мягко коснулся стыковочного узла, и я услышал, как сработали механизмы фиксации — глухой, уверенный металлический звук, от которого в груди стало тепло и спокойно. Двери раздвинулись, и мы вошли внутрь.

Корабль пах металлом, озоном и тонким запахом синтетических материалов. Внутри было просторно и светло, с мягким белым светом, льющимся отовсюду и ниоткуда. Коридоры расходились в разные стороны, ведущие к отсекам, каютам, лабораториям. Мне выделили небольшую каюту — просторную по корабельным меркам, с иллюминатором, откидной койкой и столом, встроенным в стену. Я положил на стол свой журнальник, сел на край койки и долго смотрел в иллюминатор, за которым медленно проплывала Земля.

Она была уже не просто голубой. Она была живой, дышащей, покрытой белыми завитками облаков и тёмными пятнами океанов. Я видел её такой, как видели космонавты прошлого, — целой, единой, без границ, без людей, без войны, без голода. Только планета. Только дом.

Где-то в глубине корабля я слышал шаги — Королёв проверял системы, Тигран осваивался в лабораторном отсеке, Михаил навещал свой биологический модуль. Воронов, наверное, уже был в рубке, проверял навигационные параметры. Я слышал их шаги, их голоса, их дыхание, и мне было спокойно от того, что мы все здесь, вместе, на этом корабле, который нёс нас в неизвестность.

Через несколько часов должны были начать стартовый отсчёт. Я откинулся на койку, закрыл глаза и позволил себе просто дышать.

Стартовый отсчёт начался в 14:00 по бортовому времени.

Я сидел в кресле в рубке, пристёгнутый ремнями, и смотрел на панель управления, где загорались и гасли огни. Рядом, в соседнем кресле, сидел Воронов — спокойный, собранный, с руками, лежащими на подлокотниках, готовый в любой момент взять управление на себя. Королёв был у основного пульта, его голос отсчитывал секунды — ровно, без эмоций, как диктор на калибровке.

— Двадцать... девятнадцать... восемнадцать...

Я слышал, как дышит экипаж. Кто-то сжимал подлокотники, кто-то закрыл глаза, кто-то, как Тигран, улыбался — широко, открыто, как будто он уже видел свою лабораторию на новой планете. Я сам чувствовал, как сердце бьётся ровно и сильно, — не от страха, а от осознания того, что всё, что было до этого момента, было лишь подготовкой к этому.

— Десять... девять... восемь...

В иллюминаторе зажглось что-то яркое, ослепительное. Двигатели включились.

— Пять... четыре... три...

Корабль дрогнул. Я почувствовал, как перегрузка начала вдавливать меня в кресло, как воздух в лёгких стал тяжелее, как мир вокруг сжался до одной точки — до цифр на панели и до света за стеклом.

— Два... один... зажигание.

Корабль рванулся вперёд.

Я не видел, как Земля исчезла. Я только чувствовал, как она уходит, как связь с ней становится тоньше, как всё, что было родным, остаётся там, за спиной. Перегрузка нарастала, и я закрыл глаза, позволяя телу принять её, позволить себе раствориться в этом ощущении — в чувстве того, что мы уходим, что мы отрываемся от дома, что мы летим в пустоту, которую сами выбрали.

Через минуту перегрузка ослабла. Я открыл глаза.

Земля была уже не голубым шаром. Она была точкой. Маленькой, тёплой, далёкой точкой, которая медленно таяла в черноте космоса.

Я смотрел на неё и молчал.

Рядом, в соседнем кресле, Воронов тоже смотрел в иллюминатор. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но я заметил, как его пальцы чуть сжались на подлокотнике — едва заметное движение, которое мог заметить только тот, кто знает, как трудно бывает прощаться. Потом он разжал пальцы и медленно выдохнул.

— Красивая, — сказал он тихо, почти беззвучно, и я понял, что он говорит не о Земле. Он говорит о том, что мы оставляем её позади. О том, что у нас нет пути назад.

— Да, — ответил я. — Красивая.

Мы сидели молча, глядя на удаляющуюся Землю, и я думал о том, что через несколько часов мы войдём в гибернацию, и это будет наш последний взгляд на дом.

Глава 6.

Проснулся я от тишины.

Такой тишины не бывает на Земле. Там всегда есть звук — дыхание ветра, шум воды, голос человека, гул машин. Даже в