Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

самых глухих местах, на плато Укок, в горах, где кажется, что мир замер, — там всё равно слышно, как бьётся собственное сердце, как шуршит одежда, как дышит тело. Но здесь, на корабле, была совсем другая тишина. Абсолютная, бездонная, пустая. Такая, в которой не слышно даже себя.

Я открыл глаза.

Первое, что я почувствовал, было странным, почти незнакомым ощущением в теле. Оно не было тяжестью и не было лёгкостью. Оно было отсутствием привычного веса — тем, что когда-то люди называли невесомостью. Мои руки, мои ноги, моя голова — они больше не притягивались к Земле. Они просто висели в пространстве, свободные и непослушные, и я, привыкший к гравитации, вдруг понял, что не знаю, как с ними обращаться.

Я медленно, осторожно оттолкнулся от койки и поплыл к иллюминатору.

За стеклом была чернота. Глубокая, бесконечная, усыпанная звёздами, которые не мерцали. Они были просто точками — холодными, далёкими, неподвижными, как булавки на бархате. Я смотрел на них и не мог найти ни одного знакомого созвездия. Мы уже ушли так далеко, что старые карты не имели смысла. Всё, что я знал о звёздном небе, осталось там, на Земле. Здесь была другая карта, и её ещё предстояло прочитать.

Я оттолкнулся от стены и поплыл по коридору.

Корабль жил своей жизнью. Я слышал негромкий гул систем, видел, как мягко светятся панели управления, как двигаются тени в коридорах. В рубке я нашёл Королёва — пилота, который даже в невесомости сохранял ту же невозмутимость, что и на Земле. Он смотрел на приборы, не оборачиваясь, и только коротко кивнул, когда я вошёл.

— Как самочувствие? — спросил он сухо, но в его голосе я уловил едва заметную заботу.

— Привыкаю, — ответил я. — Тело ещё не поняло, что больше не надо стоять на ногах.

— Привыкнет, — сказал Королёв и снова вернулся к приборам.

Рядом с ним, у навигационной панели, сидел Воронов. Он что-то вводил в систему — короткие, точные команды, которые ложились на экран одна за другой. Он делал это с той же автоматической уверенностью, с какой когда-то, наверное, вёл свой челнок через плотные слои атмосферы. Увидев меня, он поднял голову и коротко кивнул:

— Доброе утро, Андрей Леонидович. Как спалось?

— Непривычно, — признался я. — Тишина.

— К ней привыкаешь, — сказал он, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Я в первом полёте тоже не мог заснуть. Всё казалось, что что-то должно гудеть, стучать, дышать. А здесь... — он повёл рукой вокруг, показывая на пустоту за иллюминатором, — здесь только ты и вакуум. И звёзды.

— И звёзды, — повторил я.

Я оставил их в рубке и поплыл дальше. Лабораторный отсек был пуст — все, видимо, ещё приходили в себя после старта. Оранжерея, куда я заглянул в следующем коридоре, оказалась почти законченным чудом: прозрачные контейнеры с ростками, мягкий свет, влажный тёплый воздух, в котором пахло землёй и зеленью. Здесь, среди этого маленького сада, искусственного и бережно поддерживаемого, я вдруг почувствовал себя почти как дома.

В жилом отсеке, за обеденным столом, я застал Тиграна. Он уже освоился в невесомости и теперь сидел, прикрепившись к стулу ремнями, и пил чай из герметичной кружки с трубочкой. Увидев меня, он улыбнулся:

— Андрей Леонидович! Доброе утро, то есть, добрый день, или вечер? Здесь уже и не поймёшь. Время есть, но его не чувствуешь.

— Чувствуешь, — я присел рядом и тоже пристегнулся. — Просто оно другое. Теперь мы сами его создаём.

— Красиво сказано, — Тигран сделал глоток и задумался. — Правда, я всё ещё не привык к тому, что моя кружка не стоит на столе, а висит в воздухе. И чай не льётся, а собирается в шарик. Это... удивительно.

Я взял свою кружку и тоже сделал глоток. Чай был горячим, с тем же вкусом чабреца, к которому я привык на Земле, и я подумал о том, как много зависит от этих маленьких привычек — от вкуса, от запаха, от ощущения, что ты держишь в руках что-то тёплое и живое.

...Я вернулся в свою каюту и включил сеанс связи с Землёй.

Связь была — тонкая, хрупкая, но она была.

Технически это выглядело почти как чудо, хотя за ним стояли десятилетия работы и миллиарды человеко-часов расчётов. Мы использовали квантово-запутанный коммуникационный канал — систему, которую в Союзе называли «Зеркало», а в инженерных кругах — просто «нитью». Принцип был прост только на первый взгляд: два узла, один на Земле, один на нашем корабле, содержали пары запутанных частиц, чьи состояния были связаны нелокально. Изменение состояния одной частицы мгновенно отражалось на другой, независимо от расстояния. Это позволяло передавать информацию не через электромагнитные волны, которые за тысячу четыреста световых лет шли бы больше тысячи лет, а через квантовую корреляцию — фактически, через саму структуру реальности.

Но у «нити» была своя цена. Канал нельзя было использовать непрерывно: каждый сеанс связи расходовал запас запутанных частиц, которые мы везли с собой в специальных криогенных контейнерах, и пополнить их в пути было невозможно. Квантовая запутанность — штука капризная: частицы требовали сверхнизких температур, защиты от любых внешних полей и идеальной изоляции. На корабле для этого был выделен целый отсек — «Квантовый модуль», — где в вакуумных камерах с температурой, близкой к абсолютному нулю, хранились кристаллы с вмороженными в их решётку запутанными парами. Каждый сеанс связи «расходовал» несколько сотен пар, и мы должны были беречь их как зеницу ока — на всю восьмилетнюю экспедицию их хватило бы только на тридцать три сеанса, по одному в месяц с небольшим.

Кроме того, существовала проблема интерпретации. Квантовая запутанность не позволяла передавать информацию быстрее света в классическом смысле — нельзя было просто так «послать» сообщение. Вместо этого использовался сложный протокол, основанный на измерении состояний частиц с обеих сторон и последующей сверке через классический канал, который шёл параллельно, но с огромной задержкой. Практически это выглядело так: мы отправляли на Землю набор состояний наших частиц, а Земля, получив их через обычный радио-канал (что занимало тысячу четыреста лет), сверяла их со своими и восстанавливала информацию. Но это был бы не разговор, а переписка с мертвецами.

Поэтому для реального диалога использовали другой трюк: предварительно согласованный протокол сжатия. Заранее, ещё на Земле, мы с инженерами связи разработали нечто вроде «квантового словаря» — систему, в которой каждое возможное