Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

Высокие деревья — тополя, берёзы, даже несколько сосен, — стояли вдоль центральной аллеи, их кроны смыкались над головой, создавая естественный полог, и солнечный свет, отфильтрованный куполом, просачивался сквозь листья мягкими золотистыми пятнами. В воздухе пахло влажной землёй, листвой и едва уловимым ароматом цветущих трав. Где-то в глубине аллеи я услышал пение птиц — настоящих, живых, которые когда-то были завезены с Земли и теперь жили на Марсе, адаптировавшись к местной гравитации и искусственному циклу освещения.

— Восемь лет строили, — сказал Фёдор Ильич, заметив мой взгляд. — Сначала купол, потом почву, потом экосистему. Теперь здесь живут почти три тысячи человек, и половина из них никогда не видела Земли. Они родились здесь, под красным небом, и считают Марс своим домом.

Я остановился у одного из деревьев, коснулся ладонью коры — тёплой, шершавой, живой. Она была настоящей, не синтетической, не напечатанной на биопринтере. Это была настоящая жизнь, выросшая из маленького семечка, привезённого с Земли, и я почувствовал, как внутри меня поднимается что-то тёплое, почти благодарное.

Мы прошли по аллее, и Фёдор Ильич жестом пригласил нас в боковой коридор, ведущий в жилой сектор. Там воздух был чуть прохладнее, и стены, отделанные светлым деревом, напоминали земной дом, а не космическую станцию. Я заметил, как Тигран, идущий рядом со мной, прикоснулся пальцами к стене, оценивая материал, и кивнул с одобрением.

— Натуральное дерево, — прокомментировал он тихо. — Сосна. С Земли?

— Нет, — улыбнулся Фёдор Ильич. — Марсианское. Мы выращиваем свои деревья. Правда, они растут медленнее земных, но древесина получается плотнее, крепче. Говорят, из неё даже делают музыкальные инструменты.

Он повёл нас дальше, в небольшую гостиную — просторную, с мягкими диванами, большими окнами, выходящими в парк, и столиками, на которых стояли вазы с живыми цветами. В углу, у книжного шкафа, стоял человек, который, казалось, пришёл сюда из другой эпохи.

Я заметил его ещё до того, как он шагнул нам навстречу. Он стоял у окна, и свет марсианского дня, проходя через купол, мягко окутывал его фигуру, создавая вокруг него какой-то особенный, почти кинематографический ореол. Человек был высоким, статным, с широкими плечами, которые чуть сутулились от долгих лет работы в космосе, но в этой сутулости не было слабости — скорее, привычка наклоняться к собеседнику, чтобы лучше его слышать и видеть.

И он был одет удивительно.

На нём был мягкий, тёплого серого оттенка костюм — не форменный комбинезон, не лабораторный халат, а настоящий, классический костюм, с пиджаком, свободно сидящим на плечах, и брюками, чуть расширенными книзу, с мягкой стрелкой. Пиджак был расстёгнут, и под ним виднелась простая светлая рубашка с отложным воротником, без галстука, но с той особенной, небрежной элегантностью, которая была так популярна в середине прошлого века, в те времена, когда космос был ещё мечтой, а не реальностью. Он носил эти вещи не как костюм, а как вторую кожу — легко, естественно, с той уверенностью человека, который знает, что одежда должна быть удобной и красивой, а не просто функциональной.

Но главное — его лицо. Густые тёмные брови, плавно очерченные скулы, крупный, чуть выдающийся вперёд подбородок, и — главное — ясные, внимательные глаза с лёгкой, почти неуловимой улыбкой, которая делала его лицо одновременно серьёзным и добрым.

И вдруг я понял.

Я смотрел на него и чувствовал, как где-то в глубине памяти, в тех слоях, которые я не тревожил годами, всплывает лицо — такое же, почти до странности похожее. Те же брови, тот же разрез глаз, та же мягкая, чуть застенчивая улыбка. Я видел его на старых фотографиях, которые показывали в школе на уроках истории. На чёрно-белых снимках, где человек с этим лицом стоял на трибуне, говорил с народом, улыбался — искренне, тепло, как мог улыбаться только тот, кто искренне верил в то, что делает. Человек, который жил в другую эпоху, в другие времена, но его лицо, его образ остались в памяти поколений как символ спокойствия и уверенности.

Леонид Владимирович был поразительно похож на молодого Брежнева. Не на того пожилого, уставшего генсека с фото семидесятых, а на молодого, энергичного человека, каким он был в сороковые — с ясным взглядом, густыми бровями и той особой, народной добротой, которая не нуждается в словах. И в этом сходстве не было ничего карикатурного или нарочитого — оно было органичным, естественным, как будто время само решило подарить этому человеку лицо, которое напоминало о лучших, самых светлых страницах прошлого века.

Я смотрел на него и не мог отвести глаз.

Он шагнул нам навстречу и протянул руку. Движение было плавным, почти танцевальным, и я заметил, что он носит простые, мягкие туфли на небольшом каблуке — такие же серые, как и костюм, и в них было что-то от старой, доброй моды, которая не умирает, а просто становится классикой.

— Леонид Владимирович Ширанов, — представился он, и в его голосе я услышал лёгкий, почти выветрившийся украинский акцент — певучее «гэ», мягкое «е», растянутые гласные, которые делали его речь удивительно тёплой и музыкальной. — Специалист по экзогеоморфологии и планетарной инженерии. Ваш коллега, если можно так выразиться. Жду вас уже вторую неделю.

Я на мгновение замер, переваривая сказанное.

— То есть... вы летите с нами? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри поднималось тёплое, почти радостное удивление.

— А вы как думали? — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула та же добрая искорка, что и на старых фотографиях. — Я тут задержался, пока моя предыдущая миссия на марсианских ледниках завершалась. Фёдор Ильич обещал, что вы прилетите, и я, как старый пёс, ждал вас у этого окна. Честно говоря, — он чуть понизил голос, и в нём послышалась та мягкая, почти заговорщицкая интонация, которая располагала к себе мгновенно, — я боялся, что вы передумаете и полетите без меня. Тогда бы я так и остался здесь, на Марсе, смотреть на красный песок и вспоминать, как когда-то мечтал о звёздах.

Он улыбнулся широко, открыто, и я увидел, как его лицо, и без того доброе, стало ещё теплее, почти мальчишеским, несмотря на седину в висках и лёгкую сеть морщин вокруг глаз.

— Ваша профессия, — начал я, — планетарная инженерия... Это же не просто геология. Это создание новых миров.

— Именно,