Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

— кивнул он, и в его голосе зазвучала та мягкая, почти задумчивая интонация, которая появляется у людей, когда они говорят о самом любимом. — Мы не просто изучаем планеты. Мы их переделываем. Придумываем, как сделать Марс похожим на Землю. Или, — он хитро прищурился, — как сделать Сестру похожей на дом.

Я пожал его руку — ладонь была широкой, тёплой, с мозолями от долгой работы с инструментами, но рукопожатие было мягким, почти осторожным, как у человека, который привык обращаться с хрупкими образцами и знает цену прикосновениям. От него пахло старыми книгами, деревом и, кажется, лёгким запахом табака, хотя курить на станции, конечно, было запрещено — но этот запах, въевшийся в одежду за долгие годы, создавал вокруг него ауру уюта и спокойствия.

— Андрей Лацис, — представился я, чувствуя, как внутри меня разливается то особое, тёплое чувство, которое бывает, когда встречаешь человека, с которым предстоит долгий путь, и понимаешь, что это правильный человек. — Глава экспедиции. Я... честно говоря, я не знал, что в списке экипажа есть планетарный инженер.

— Я появился в списке позже, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая, почти лукавая нотка. — Когда вы уже улетели с Земли, меня перевели в вашу экспедицию. Решили, что старый специалист по терраформированию может пригодиться на новой планете. Вдруг там окажется атмосфера, которую можно доработать? Или ландшафт, который нужно преобразовать? Я, знаете, за свою жизнь на Марсе научился одному: любая планета может стать домом, если к ней правильно подойти.

— Тогда нам очень повезло, — сказал я, и это было искренне.

— Ну, опыт — это громко сказано, — засмеялся он, и смех его был глубоким, добрым, похожим на гул старого колокола. — Просто сорок лет здесь на планете — это, как говорится, без опыта уже никак. Я прилетел сюда ещё при первых куполах, когда воздух был только в баллонах, а на обед подавали сухое пюре, которое на вкус напоминало картон. Теперь, — он обвёл рукой гостиную, показывая на зелень за окном, — теперь у нас настоящий парк, свои яблоки и даже свой сыр. Сыр — это, знаете, отдельная история. Мы его делаем из марсианского молока — у нас тут козы, карликовые, адаптированные под местную гравитацию. Михаил Дубровин, ваш коллега, наверное, уже слышал о наших козах?

Я обернулся к Михаилу, который стоял чуть позади, и тот кивнул с заметным интересом.

— Слышал, — подтвердил он. — У них кости плотнее, чем у земных, из-за гравитации. Я читал вашу статью про адаптацию костной ткани в условиях пониженной гравитации.

— О, вы читали мою статью! — Леонид Владимирович просиял, и его лицо стало ещё более молодцеватым, почти мальчишеским. — Это приятно. Не каждый день встретишь человека, который читал мою статью о козьих костях. Садитесь, садитесь, — он указал на диваны, и я заметил, что его руки, крупные и слегка шершавые, двигаются с той же плавной уверенностью, что и голос, и в них чувствовалась та особая, мягкая сила, которая бывает у людей, привыкших работать с камнем и землёй. — Я вам сейчас расскажу, как мы тут живём. И, если честно, я очень хочу послушать про ваш корабль. Говорят, у вас там варп-ускорители нового поколения? И гибернационные камеры? Это же просто мечта, а не наука!

Мы расселись, и Леонид Владимирович оказался рядом со мной, на мягком, чуть продавленном диване, который, казалось, помнил ещё тех первых поселенцев. Он чуть подался вперёд, опираясь локтями на колени, и его пиджак мягко облегал плечи, создавая ту особую, небрежную элегантность, которая была так характерна для людей его поколения — поколения, которое помнило ещё Землю настоящей, не застроенной куполами, с её полями, лесами и долгими вечерами на крыльце под звёздами.

— А вы знаете, — сказал он, и в его голосе зазвучала та мягкая, почти задумчивая интонация, — планетарная инженерия — это не просто наука. Это искусство. Мы не просто меняем ландшафт. Мы создаём новые миры внутри старых. Вот видите этот парк? — он кивнул в сторону окна. — Когда я прилетел сюда, здесь была пустыня. Красная, мёртвая, холодная. А теперь — сосны, берёзы, птицы. Мы изменили состав почвы, добавили бактерии, которые перерабатывают марсианский реголит в плодородный слой, запустили цикл азота, создали искусственную гидросеть. И знаете, что самое удивительное? Природа не сопротивлялась. Она просто... приняла. Как будто ждала, что мы придём и поможем ей стать другой.

Его глаза — ясные, внимательные, с той особой марсианской ясностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на далёкие горизонты, — перебегали с одного лица на другое, фиксируя детали, запоминая, как он сам говорил, «для истории». В них не было той настороженности, которая часто появляется у людей, живущих долгое время в замкнутых пространствах; вместо этого в них светилась спокойная, открытая доброта, которая располагала к себе мгновенно и безоговорочно.

— А вы, я смотрю, — он обернулся ко мне с лёгкой усмешкой, — привыкли к невесомости? Походка уже не та, что у землян. Легче, пружинистее. Я помню, когда впервые вернулся на Землю после двух лет здесь, я не мог ходить — всё казалось, что меня прибивает к полу, что я должен прыгать, а не шагать. Тяжело было. Гравитация — она как старый друг, к которому привыкаешь, а потом, когда уходишь, скучаешь.

— Привыкаем, — ответил я. — Но всё ещё странно.

— Странно — это хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалась та мягкая, почти отеческая забота, которая грела изнутри. — Если перестанет быть странно — значит, перестанешь удивляться. А без удивления нет науки.

Он откинулся на спинку дивана, и я заметил, как он поправил рукав пиджака — жест, который, наверное, повторял сотни раз, как и все его жесты, привычные и отточенные годами. За его спиной, на стене, висела старая фотография в деревянной рамке, почти пожелтевшая, и я, взглянув на неё, снова увидел то же лицо — молодое, но уже с теми же густыми бровями, тем же ясным взглядом. Молодой человек в лёгкой военной форме стоял у старого, ещё земного дома, и за его спиной виднелся сад, залитый солнечным светом. На обороте, карандашом, было написано: «Чернигов, 2062 год».

— Это вы? — спросил я, кивая на фотографию, хотя ответ знал заранее.

Он обернулся, посмотрел на снимок, и в его глазах мелькнула та тёплая,