Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

нет, свет был слишком слабым словом. Это было сияние, которое не имело источника, которое было везде и нигде одновременно. Звёзды превратились в линии, линии — в потоки, потоки — в сплошное свечение, и в этом свечении терялось ощущение времени и пространства.

— Как ты думаешь, там, снаружи, есть кто-то? — спросил Тигран, подходя ближе и глядя в иллюминатор рядом со мной.

Я задумался. Вопрос был простым, но ответ на него мог занять вечность.

— Наверное, да, — сказал я. — Мы не можем быть единственными. Слишком много звёзд. Слишком много планет. Где-то там, — я показал на поток света, — есть те, кто смотрит на свою Вселенную и думает о том же, о чём и мы. Они ищут нас так же, как мы ищем их.

— А как ты думаешь, они нас найдут? Или мы их?

— Мы уже нашли. Мы не знаем их лиц, не знаем их имён, но мы знаем, что они есть. И это уже много.

Тигран кивнул, и мы стояли молча, глядя на бесконечный поток света.

Через несколько минут Королёв объявил по внутренней связи:

— Внимание, экипаж. До выхода из варп-пространства — двенадцать часов. Рекомендуется отдых. Через сутки — начало гибернационной подготовки.

Я вернулся в свою каюту и лёг на койку, глядя в потолок. Корабль гудел ровно, почти убаюкивающе, и я чувствовал, как усталость, накопленная за последние дни, мягко накрывает меня.

Перед сном я думал о Земле. О матери, которая ждала. О Центре «Горизонт», который остался где-то там, за тысячами километров. О закате на плато Укок, который я запомнил навсегда. И о том, что когда я проснусь — всё будет иначе. Я буду в другом мире, и ничто уже не будет прежним.

Но это было хорошо. Потому что если бы всё осталось прежним, зачем бы мы летели?

Я закрыл глаза и заснул под мерный гул корабля, который нёс нас к новой жизни.

Я проснулся от того, что корабль изменил свой гул. Он стал глубже, ровнее — мы вышли из варп-пространства. За иллюминатором больше не было потоков света; была обычная чернота, усыпанная звёздами, которые больше не растягивались в линии. Они висели неподвижно, холодные и далёкие, и я понял, что мы уже не в Солнечной системе.

Мы были в пустоте между мирами.

— Доброе утро, Андрей Леонидович, — сказал Воронов, когда я вошёл в рубку. — Мы вышли на траекторию. До Kepler-452b — восемь лет полёта.

— Восемь лет, — повторил я, и эти слова прозвучали странно. Восемь лет — целая жизнь для некоторых, всего лишь сон для нас.

— Подготовка к гибернации начнётся через шесть часов, — продолжил Воронов. — Королёв уже проверяет камеры. Тигран готовит био-растворы. Я, — он чуть улыбнулся, — я буду следить за тем, чтобы мы не сбились с курса. Даже во сне.

Я кивнул и подошёл к иллюминатору. Звёзды здесь были чужими — ни одного знакомого созвездия, ни одного ориентира, который я мог бы узнать. Мы были одни в этой пустоте, и это ощущение, одновременно пугающее и освобождающее, наполняло меня спокойствием.

Через час весь экипаж собрался в кают-компании. Это был наш последний общий ужин перед сном — если можно было назвать ужином стандартный паёк, разогретый в микроволновой печи и поданный на стол, который был привинчен к полу.

Леонид Владимирович сидел во главе стола, и я заметил, что он переоделся — теперь на нём был не его мягкий серый костюм, а лёгкий, удобный комбинезон тёмно-синего цвета, который был формой экипажа. Но даже в комбинезоне он оставался самим собой — с той же доброй улыбкой, с тем же спокойным взглядом.

— Ну что, товарищи, — сказал он, поднимая кружку с чаем, — последний раз мы вместе. Завтра мы ляжем спать на восемь лет. И когда проснёмся, — он обвёл взглядом каждого из нас, — мы будем в новом мире.

— За новый мир, — подхватил Тигран, и все подняли кружки.

Я смотрел на них — на свои, ставшие уже родными, лица. Тигран, с его вечной улыбкой и горящими глазами. Михаил, с его медвежьей основательностью и добротой. Пётр Ильич, который даже в последний день перед сном сидел с журнальником и делал пометки. Королёв, спокойный и собранный, как всегда. Воронов, с его невозмутимостью и чёрными глазами, которые, казалось, видели всё. И Леонид Владимирович — старший, мудрый, добрый, как живая память о другой эпохе.

Мы пили чай и говорили о том, что каждый из нас увидит во сне. Тигран мечтал увидеть свою лабораторию на новой планете. Михаил — своих коз, которые когда-нибудь будут пастись на зелёных лугах Сестры. Леонид Владимирович — старый дом под Черниговом, который он покинул сорок лет назад. А я — тот закат на плато Укок, который я запомнил навсегда.

— Знаете, — сказал Тигран, когда мы уже допивали чай, — я боюсь только одного: что проснусь и забуду, как выглядит Земля.

— Не забудешь, — ответил я. — Земля — это не то, что можно забыть. Это то, что ты носишь в себе.

Через четыре часа мы начали подготовку.

Медицинский отсек корабля был небольшим, но хорошо оснащённым. Я вошёл туда вместе с Тиграном, который теперь, в роли старшего биолога, должен был проверить каждого из нас перед погружением.

— Раздевайтесь и ложитесь на кушетку, — сказал он, и в его голосе не было привычной игривости — только сосредоточенность.

Я лёг на холодную, гелевую поверхность, и Тигран начал свои процедуры.

Сначала — забор крови. Тонкая игла вошла в локтевой сгиб, и я почувствовал лёгкое, почти комариное прикосновение. Тигран вставил пробирку в анализатор и, дождавшись результата, кивнул.

— Состав крови — в норме. Уровень глюкозы — стабилен. Иммуноглобулины — в пределах нормы.

Потом — измерение давления, пульса, температуры. Я смотрел в потолок и думал о том, как странно: через несколько часов моё сердце остановится, или почти остановится, и я буду спать, пока корабль будет нести меня через пустоту.

— Всё хорошо, — сказал Тигран, убирая приборы. — Вы готовы, Андрей Леонидович.

Я встал, надел форму и вышел в коридор. Там уже стояли остальные — Воронов, Королёв, Пётр Ильич, Михаил, Леонид Владимирович. Они ждали своей очереди.

— Ну что, — сказал Леонид Владимирович, подходя ко мне, — готовы к самому долгому сну в своей жизни?

— Готов,