Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

— Все?

— Все, — повторил он, и я почувствовал, как его рука, тёплая и сухая, легла на моё запястье, проверяя пульс. — Королёв уже проснулся, проверяет системы. Воронов — у навигационной панели, корректирует орбиту. Михаил и Пётр Ильич в лаборатории, разбирают пробы с внешней обшивки. Леонид Владимирович... — он усмехнулся, и в его глазах мелькнула та же тёплая искорка, что и раньше, — Леонид Владимирович уже успел сходить на кухню и заварить чай. Говорит, что восемь лет без чая — это слишком долго даже для такого терпеливого человека, как он.

Я попытался сесть, но Тигран осторожно придержал меня за плечо — мягко, но настойчиво, как делают врачи, которые знают, что торопливость в таких делах только вредит.

— Не торопитесь, — сказал он. — Дайте телу привыкнуть. Вы не двигались восемь лет. Это не проходит за пять минут.

Я послушно откинулся на матовую поверхность и закрыл глаза. Через несколько минут я почувствовал, как мои пальцы начали слушаться лучше, как в ногах появилась лёгкая пульсация — кровь возвращалась туда, где её не было так долго, и я чувствовал, как каждый сосуд, каждая артерия просыпается, вспоминает, как надо работать.

— Тигран, — сказал я, не открывая глаз.

— Да?

— Планета... она там?

— Она там, — ответил он, и в его голосе я услышал ту же тихую радость, что и в своём сне, на Балконе, где я стоял и смотрел на неё, ещё не зная, что это не просто сон. — Она ждёт нас.

Я открыл глаза и медленно, опираясь на руку Тиграна, сел.

Восемь лет. Восемь лет, которые прошли как один миг — и как целая вечность, как долгая-долгая ночь, в которой я видел маму, поле, радужные круги и лицо, которое я не мог разглядеть, но которое чувствовал как своё.

Я посмотрел в иллюминатор.

За стеклом была только чернота. Звёзды висели неподвижно, холодные и далёкие, как булавки на бархате. Я не видел планеты — только свет, который шёл откуда-то из-за края иллюминатора, тёплый, золотистый, как тот, что я видел во сне.

Я не стал искать её глазами. Не сейчас. Пусть этот момент останется на потом — когда я буду готов, когда моё тело перестанет дрожать, когда я смогу встать на ноги и подойти к стеклу, чтобы увидеть её впервые.

— Я хочу встать, — сказал я.

Тигран посмотрел на меня с сомнением, но потом кивнул.

— Попробуйте, — сказал он. — Я буду рядом.

Я медленно, с усилием, перекинул ноги через край камеры. Ступни коснулись холодного пола, и я почувствовал, как гравитация — та самая, которую я не чувствовал восемь лет, — мягко, но настойчиво тянет меня вниз. Я опёрся на руку Тиграна и встал.

Восемь лет. Моё тело дрожало, колени подгибались, но я стоял. Я стоял на своих ногах, чувствуя, как каждый мускул, каждая косточка протестуют, но слушаются. Я сделал шаг. Потом ещё один.

— Медленнее, — сказал Тигран.

— Я знаю, — ответил я, но не остановился.

Я прошёл по коридору корабля, касаясь стен, чувствуя, как каждый сантиметр этого пространства становится моим. Свет был тёплым, ровным, как в жилом секторе «Горизонта», и я думал о том, что дизайнеры, наверное, специально сделали его таким — чтобы мы, просыпаясь после долгого сна, не чувствовали себя чужими.

Я заглянул в рубку, где Королёв и Воронов сидели у панелей. Королёв кивнул мне, не отрываясь от приборов; Воронов поднял голову, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Добро пожаловать обратно, Андрей Леонидович, — сказал он коротко, но в его голосе я услышал облегчение.

— Спасибо, — ответил я. — Как дела?

— Всё в порядке, — сказал Воронов. — Корабль в норме. Мы на орбите, стабильны. Ждём вас.

Я кивнул и пошёл дальше.

В лаборатории я застал Михаила и Петра Ильича. Они стояли у стола, на котором лежали пробы в герметичных контейнерах, и о чём-то тихо спорили — так же, как спорили восемь лет назад, когда мы обсуждали формы жизни на Сестре. Увидев меня, Михаил поднял голову и улыбнулся, и его борода, чуть поседевшая за время сна, смешно топорщилась.

— Андрей! — сказал он. — Ты как? Стоишь уже?

— Стою, — ответил я. — Пока что.

— Молодец, — он подошёл и хлопнул меня по плечу, и я почувствовал, как его рука, тяжёлая и тёплая, возвращает меня к реальности. — Мы тут уже начали разбираться. Говорят, планета — просто сказка. Ждём, когда ты будешь готов смотреть.

— Я готов, — сказал я, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёплое, почти нетерпеливое. — Но не сейчас. Ещё немного.

Потом я пошёл в каюту Леонида Владимировича. Он сидел за столом, и перед ним лежал лист бумаги — настоящий, старый, с ручкой, которую он, наверное, вёз с собой все эти годы. Он писал что-то, и я, войдя, увидел, как его рука — старая, с морщинами и пигментными пятнами — выводит слова на бумаге.

— Леонид Владимирович, — сказал я.

Он поднял голову, и я увидел его лицо — бледное, но такое же доброе, с теми же густыми бровями и ясными глазами, которые я запомнил на Марсе. Он улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что я почувствовал, как внутри меня отпускает что-то, что было сжато все эти годы.

— Андрей Леонидович, — сказал он, откладывая ручку. — Вы уже на ногах? Я думал, вы будете спать ещё день.

— Не дождались, — ответил я, и мы оба тихо рассмеялись.

Он встал, подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Вы знаете, — сказал он тихо, — я писал письмо. Старое, бумажное. Своему внуку. Он родился на Марсе, никогда не видел Земли, но я хочу, чтобы он знал, что его дед видел её. И что теперь он видит новую планету.

— Он будет гордиться вами, — сказал я.

— Я надеюсь, — ответил он. — Но пока — пойдёмте. Я хочу, чтобы вы первым увидели её. Это ваш корабль, ваша экспедиция. Вы должны быть первым.

Мы вышли в коридор, и я почувствовал, как все — Тигран, Михаил, Пётр Ильич, Королёв, Воронов — собрались за нами. Мы шли к рубке, и я слышал их шаги, их дыхание,