Сестра. Четырнадцать веков пути - Алексей Зарницын

— Я готов, — сказал он, и в его голосе не было сомнений. — Я ждал этого всю свою жизнь.

Через час мы стояли у гибернационных камер.

Их было шесть — высокие, серебристые, с прозрачными крышками, за которыми виднелись мягкие, матовые поверхности, готовые принять наши тела. Внутри камер уже гудели системы жизнеобеспечения, поддерживая температуру, близкую к нулю.

— Порядок погружения, — объявил Королёв, — по списку. Первый — я. Потом — Воронов. Потом — Тигран. Михаил. Пётр Ильич. Леонид Владимирович. И в конце — Лацис.

Я кивнул. Это было логично: капитан погружается первым, чтобы убедиться, что всё работает; глава экспедиции — последним, чтобы проверить всех.

Королёв подошёл к своей камере, разделся и лёг на матовую поверхность. Я видел, как крышка камеры медленно закрывается, как по телу проходят тонкие трубки, вводящие в вены первый раствор. Через несколько секунд его глаза закрылись, и дыхание стало медленным, почти незаметным.

— Камера номер один — стабильна, — сказал Тигран, глядя на показатели.

Воронов шагнул к своей камере. Он разделся быстро, без лишних движений, и лёг так же спокойно, как ложился в свою койку. Крышка закрылась, и через минуту он уже спал.

— Камера номер два — стабильна.

Тигран подошёл ко мне перед тем, как лечь.

— Спасибо вам, Андрей Леонидович, — сказал он тихо. — За то, что вы есть. За то, что мы вместе.

— Спасибо тебе, Тигран, — ответил я. — Увидимся через восемь лет.

Он улыбнулся и лёг в свою камеру.

Один за другим они погружались в сон — Михаил, Пётр Ильич, Леонид Владимирович. Я стоял у камеры последнего и смотрел, как крышка медленно закрывается, как его лицо становится спокойным и безмятежным. Он улыбался — даже во сне.

— Камера номер пять — стабильна.

Остался я.

Я подошёл к своей камере и снял форму. Холодный воздух коснулся тела, и я почувствовал, как по коже пробежали мурашки. Я лёг на матовую поверхность, и она мягко приняла мою спину.

— Начинаю процедуру, — сказал Тигран, который, как старший биолог, должен был погружаться последним вместе со мной.

Я почувствовал, как тонкая игла вошла в вену, как по телу пошёл холодный раствор. Он не был неприятным — скорее, освежающим, как вода в горном ручье. Мой пульс начал замедляться, дыхание становилось глубже, и я чувствовал, как сознание начинает отдаляться.

— Андрей Леонидович, — сказал Тигран, — я оставляю вас на восемь лет. Спите спокойно.

Я закрыл глаза.

Последнее, что я почувствовал, было тепло — не физическое, а внутреннее, которое шло откуда-то из глубины. Я подумал о матери, о закате на плато Укок, о Тигране, Михаиле, Леониде Владимировиче. О всех тех, кто остался на Земле, и о тех, кто летел со мной.

А потом я провалился в сон.

Сон пришёл не сразу.

Сначала была темнота — мягкая, бархатная, бездонная, как та, что за иллюминатором, когда корабль уходит в пустоту. Я чувствовал, как моё тело замедляется, как каждый орган, каждая клетка переходит на тот особый, бережный режим, который мы называли гибернацией. Сердце билось реже — раз в десять секунд, потом раз в двадцать, потом я перестал его чувствовать. Дыхание стало таким поверхностным, что я не мог сказать, дышу ли я вообще. Но боли не было. Было только ощущение, что я растворяюсь, становлюсь частью этой тишины, этого покоя, этого долгого-долгого ожидания.

А потом пришёл свет.

Сначала он был просто пятном — тёплым, золотистым, размытым, как на старой фотографии, которую долго держали на солнце. Я смотрел на это пятно, и оно росло, становилось больше, теплее, пока не заполнило собой всё поле зрения. И тогда я увидел — я сижу на крыльце.

Крыльцо было старым, деревянным, с облупившейся краской. Я узнал его сразу — это был дом моей бабушки, в котором я проводил летние каникулы, когда был мальчишкой. Вокруг — сад, заросший травой, с яблонями, которые никто не обрезал уже много лет. Солнце светило сквозь листву, и тени падали на землю мягкими, колышущимися пятнами.

Я был маленьким. Лет восьми, наверное. Руки и ноги казались тонкими, незнакомыми, а коленки — в царапинах, как всегда летом. Я сидел на деревянных ступеньках и смотрел, как в траве, у самого крыльца, ползёт жук — большой, чёрный, с блестящим панцирем. Он полз медленно, перебирая лапками, и я следил за ним, заворожённый этим движением.

— Андрюша, — услышал я голос. Мамин.

Я поднял голову и увидел её — молодую, с тёмными волосами, собранными в небрежный узел, в простом ситцевом платье, которое она носила по дому. Она стояла в дверях, опершись рукой о косяк, и улыбалась той улыбкой, которую я помнил всю жизнь.

— Иди есть, — сказала она. — Я испекла пирог.

Я встал, отряхнул коленки и побежал к ней. Она погладила меня по голове, и я почувствовал тепло её ладони — такое же тёплое, как солнечный свет, как летний воздух, как всё это время, которое уже давно прошло.

И тут я понял, что это сон.

— Мама, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо, как будто я говорил из-под воды. — Мама, ты не настоящая?

Она наклонилась ко мне, и я увидел, как её лицо — такое родное, такое знакомое — становится немного печальным.

— Я настоящая, Андрюша, — ответила она. — Просто я не там, где ты думаешь.

— А где ты?

Она не ответила. Вместо этого она взяла меня за руку и повела в дом. Мы прошли через тёмный коридор, мимо старого буфета с резными дверцами, мимо шкафа, в котором когда-то хранились книги, мимо кухни, откуда пахло яблоками и корицей. И вышли на другую сторону — туда, где было море.

Я не знал этого места. Море было серым, с белыми барашками волн, и ветер дул солёный, холодный. На берегу лежали камни — гладкие, отполированные водой, и я, наклонившись, поднял один из них. Он был тёплым, как будто его только что согрело солнце.

— Мама, где мы? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Но её уже не было. Вместо неё на берегу стоял человек. Я не видел его лица — оно было скрыто тенью, — но я знал, что это не она.

— Кто ты? — спросил я.

Человек не ответил. Он просто указал рукой в сторону моря,