Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

class="p1">В апреле этот лесной океан стоял ещё голым, прозрачным сверху, как сеть из спутанных жил, но корни его были глубоко подтоплены ледяной водой. Для московских стратегов эти чащобы служили естественной гигантской засечной чертой — смертельным лабиринтом, способным поглотить и остановить любой внезапный конный набег изглуби Дикого поля или Литвы.

Сам Дебрянск был скомпонован жёстко, тесно и прагматично. Никакой изящной лепоты богатых торговых градов здесь не водилось — всё диктовалось постоянной, многовековой военной угрозой.

На самой вершине крутой Покровской горы, опираясь на обрывы, стоял многоугольник деревянного рубленого города — дебрянского Кремля. Стены его были сложены из исполинских дубовых срубов, так называемых городен, которые для нерушимой крепости доверху плотно забивали землей и булыжным камнем.

Эта толща была способна выдерживать прямой пушечный бой. По углам деревянной твердыни и над её воротами мрачно возвышались глухие и проездные башни с высокими шатровыми крышами. Внутри крепостных стен было невероятно тесно, постройки жались друг к другу карнизами: здесь глубоко в земле был укрыт зелейный погреб, стояли крытые оружейные клети, пухли от зерна амбары-житницы, располагался просторный двор государева воеводы и осадные дворы окрестных уездных бояр. Над всем этим деревянным морем возвышалась бревенчатая Покровская церковь, чей крест первым ловил лучи хмурого рассвета.

А ниже, под защитой тяжелых крепостных стен, спускаясь по обрывистым склонам к самой реке, вольно, но криво лепились сотни изб городского посада. В середине апреля улочки посада представляли собой непролазное, чавкающее месиво грязи. Поверх этого чёрного болота из навоза и глины были внахлест брошены деревянные гати — мостки, но даже они сейчас тонули в жиже. С высоты было видно, как по всему посаду, источая столбы густого, сизого дыма, работают десятки кузен, где в поте лица ковали наконечники стрел и рогатин, правили сабли и били новые подковы, готовясь к грядущему летнему сезону — сезону возможных набегов и большой войны.

Ибо Дебрянск, волею судеб и государей ставший нерушимым щитом на западных рубежах Московской Руси, был к войне не просто привычен — он жил ею. Пограничное лихолетье было здесь не бедствием, но обыденным состоянием, воздухом, которым дышали его суровые обитатели. Каждое лето несло с собой тревожное ожидание вражеских набегов, каждое поколение мужчин знало, как держать в руках оружие и как встречать смерть, защищая родные стены.

К этому времени, лету 1538-го от Рождества Христова, город находился под рукой великих князей владимирских уже без малого сорок лет. Целое поколение выросло, не зная иной власти, чем власть грозного государя-собирателя и его потомков. Старики еще помнили литовские времена, гербы и хоругви прежних господ, но для молодых и деятельных служба Москве была единственной реальностью и единственным путем к чести, славе и достатку.

И хотя сам переход этих земель под крепкую руку Москвы спровоцировал большую войну и великое кровопролитие, для самого Дебрянска он прошёл на удивление мирно, почти буднично. Город не штурмовали вражеские полки, его не выжигали дотла в наказание за измену. Его владетельные князья, как и прочая верховская знать, приняли судьбоносное решение самостоятельно, приведя город к присяге новому государю. Так что кровь обильно лилась в полях и на переправах далеких и ближних битв, но миновала городские стены, оставив Дебрянску роль не жертвы, а важнейшего военного плацдарма — передового форпоста в землях, которые Москве ещё предстояло удержать и освоить.

До 1500 года город этот, вместе с обширными окрестными землями, принадлежал Великому княжеству Литовскому, Рускому, Жомойтскому и иных. Однако на самом рубеже XV и XVI веков правоверная, русинская знать в Литве начала испытывать невыносимое духовное, религиозное и политическое давление со стороны католической и униатской литовско-польской верхушки. Их веру ущемляли, в чинах обходили, права древних родов попирали.

В то же время великий князь владимирский Иван Великий, грозный дед Ивана, прозванного на западе Ужасным, целенаправленно и успешно проводил свою великую политику «собирания земель Руси». И вот, в 1500 году князья так называемых «Верховских княжеств» и огромной Северской земли — знатные князья Стародубские, Новгород-Северские, Трубецкие, Барятинские и прочие — владевшие исполинскими территориями от Гомеля до самой Калуги, приняли судьбоносное решение.

Они массово перешли на службу к Ивану III, присягнув Москве вместе со всеми своими уделами, городами и людьми. Брянск, являвшийся одним из ключевых центров этих земель, автоматически сменил подданство, подняв над крепостью стяг новых правителей.

Этот массовый исход целой трети государства спровоцировал кровопролитную русско-литовскую войну 1500–1503 годов. Оно и не удивительно, исход для одних был предательством для иных.

Но, как бы то ни было, московские рати, ведомые опытными воеводами, наголову, в пух и прах разбили спесивые литовские полки в великой битве на реке Ведроше. После этого тяжелейшего поражения, по Благовещенскому перемирию 1503 года, Литва была вынуждена официально признать Брянск — вместе с почти третью всей своей изначальной территории — неотъемлемыми владениями Москвы. С тех пор город стал важнейшим юго-западным щитом Руси, о который обломала зубы не одна вражеская рать.

Но то была высокая политика государей. А на самом дне этой суровой пограничной жизни, утопая в той самой весенней брянской грязи, брел по холопским делам шестнадцатилетний Гаврила.

Он шёл от ворот княжеского подворья вниз, в сторону соборной площади и торга. На его широком, ещё сохранившем следы остатков юношеской мягкости, но уже безвозвратно огрубевшем лице застыло выражение волчьей, глухой угрюмости. На правом плече, оттягивая суставы до ноющей боли, лежал тяжеленный, в полтора пуда, кожаный бурдюк. Приказчик Клим спозаранку велел ему сбегать в смолокурню на посаде и притащить вара и дёгтя для княжеских колымаг.

Старые, латаные-перелатаные отцовские сапоги промокли окончательно. Ледяная вода и навозная жижа хлюпали между пальцами, но Гаврила этого даже не чувствовал. Его душа покрылась мозолями куда более толстыми, чем ноги.

Третий год пошёл… Третий год, как не стало отца. Семёна Корсакова, сына боярского, искусного конного воина, чья жизнь оборвалась не в честном бою в чистом поле, а на плахе.

Именно там, на главной площади павшего Стародуба, и оборвалась жизнь его отца. Случилось это совсем недавно, в кровавом тридцать пятом году от Рождества Христова, когда великий князь литовский и король польский Жигимонт двинул свои рати на земли Руси.

Великий гетман коронный Ян Амор Тарновский, разгневанный непокорством осаждённых, после падения крепости повелел свершить показательную и жестокую расправу. Полторы тысячи пленённых детей боярских и служилых людей, согнанных на площадь, были вырезаны, словно стадо, предназначенное на убой. Простой люд, вырезанный в тот день, никто даже не считал.

Столь лютой была ярость гетмана к сохранившим