Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

На ямском стане, спрятавшемся на краю вырубки, мужики уже ждали его и увидев медную бляху и перемазанное грязью, злое лицо гонца, сунули ему в руки горячий сбитень и миску похлёбки. Через десять минут один из ямщиков, накинув тулуп, сел на второго коня — ему предстояло проводить гонца до следующего стана сквозь ночь и вернуть животных обратно.

— Ночь-то гиблая, — стуча зубами, молвил проводник, когда они выехали во тьму. — На Пахре лёд шаток, вода поверх идёт. Потонем ведь.

— Потонешь — отпою, — сплюнул Семён от досады, что ему из-за задержки достался такой трусливый проводник. — А коли промедлим — государь с нас живьем шкуру сдерёт. Понужай!

Они скакали сквозь чёрный, воющий лес. Ночь слилась в один бесконечный кошмар. Пахру удалось форсировать по чудом уцелевшему участку брода, где вода доходила коням до спин. Семён поджимал ноги к шее животного, чувствуя, как ледяной поток пытается сбросить его в бездну.

К рассвету третьего дня он пересек Боровские пределы. Здесь, опережавшие его, спутники должно быть свернули в сторону Тульских засек и перед ним оставался лишь юный Емеля, что вёз свитки в Калугу. Теперь он был абсолютно один. Только он, очередной проводник-ямщик и бескрайнее зелёно-бурое море весенней распутицы.

Он не спал уже почти шестьдесят часов. Глаза налились песком, веки слипались, отяжелевшие, как свинцовые пластины. Тело превратилось в сплошной сгусток тупой боли. Руки стёрты в кровь о сырые поводья, внутренние стороны бёдер стёрты о седло до мяса. Когда накатывал сон, Семён втыкал себе иголку под ноготь — старый гонцовский способ не свалиться с коня и не замерзнуть замертво в грязи. Главное — это тяжелый тубус, бившийся о его грудь. Свиток с крестоцеловальными указами государя, что молит Господа о спасении мира.

Главным препятствием на его пути стала Ока.

Когда Семён выехал к высокому берегу у Калужских рубежей, он замер, натянув поводья. Перед ним лежал ад. Река вскрылась. Она разлилась на версту вширь, превратившись в ревущее, кипящее чёрное море. По воде, крошась и налезая друг на друга с пушечным грохотом, неслись огромные, словно избы, ледяные глыбы.

На берегу жались друг к другу несколько купеческих обозов. Торговцы сидели у костров, обречённо ожидая, пока спадёт вода. Здравый смысл кричал, что соваться туда — верное самоубийство.

Но здравый смысл молчал, когда говорил долг. Выбора не было. Семён с трудом, превозмогая боль в истерзанном теле, сполз с седла. Ноги, превратившиеся в негнущиеся, бесчувственные колоды, подкосились, и он едва не рухнул лицом в жидкую, чавкающую грязь. Конь устало понурил голову, выпуская пар из ноздрей.

— С Богом, служилый, — попрощался с ним проводник, уводя его лошадь. Дальше ему придётся идти пешком.

Его взгляд зацепился за единственное, что имело сейчас значение: приземистую избу паромщика, почти вросшую в глинистый берег у самого начала спуска к воде. Из низкой трубы вился сизый дымок. Семён, пошатываясь, побрёл к ней, по щиколотку увязая в раскисшей земле. Рёв реки становился всё громче, заглушая все прочие звуки. Он подошёл к тяжёлой, сколоченной из толстых дубовых плах двери. Стучать или звать кого-то не было ни времени, ни сил. Он с размаху ударил в неё сапогом.

Дверь со скрипом подалась внутрь. Из избы пахнуло горячим воздухом, дымом, перегаром и кислым запахом мокрой овчины. У жарко натопленной печи, за грубым столом, сидели двое. Здоровенные, как медведи-шатуны, с окладистыми бородами-лопатами, заросшие и угрюмые, они медленно подняли головы на незваного гостя. Один держал в руке деревянную кружку, другой ковырял ножом в зубах. Их взгляды, тяжёлые и недобрые, впились в Семёна, с ног до головы покрытого грязью, с горящими безумным огнём глазами. На мгновение в избе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи и далёким грохотом льдин на реке.

— Перевозу! Немедля! На тот брег! — выдохнул Семён, привалившись к косяку.

Мужики переглянулись. Один из них, старший, усмехнулся: — Нешто ты ума лишился, служивый? В оконце-то глянь. Там лёд несёт таковский, что дубы вековые срезает аки ножом. Паром-от две седмицы как на берегу. Лодий на воду не правим. До мая жди, как все прочие.

Семён медленно расстегнул епанчу. Сунул руку за пазуху и вытащил костяной тубус, на крышке которого зловеще чернела государева печать, перевязанная шёлковым шнуром.

— Зришь ли сие? — Семён шагнул к паромщику вплотную, и в его воспалённых, красных глазах сверкнула готовность убивать. — Великий государь повелел: кто словом али делом задержит грамоту сию — тому смерть лютая без покаяния. И всему роду его. Мне в воду ступить не страшно. А вам?

Паромщик побледнел. Государева печать в такие времена была страшнее бушующей реки.

— Погубишь ты нас, добрый человек… — пробормотал старший, поднимаясь. Но в голосе его уже не было отказа. — Почивай покуда. Часа четыре у тебя есть, покамест мы парней дюжих соберем да самую ладную лодию смолой проконопатим. В такую воду с наскока не сунешься.

Семён рухнул на лавку, провалившись в чёрный, мёртвый сон.

Разбудили его толчком в плечо. На берегу стоял большой, крепко сбитый чёлн. Шестеро широкоплечих калужан с длинными баграми хмуро смотрели на ревущую Оку.

Это была не переправа. Это была битва за каждый сантиметр пространства.

Чёлн кидало из стороны в сторону, заливая чёрной, обжигающей водой. Мужики остервенело отталкивались длинными баграми от проносящихся мимо льдин. Дважды огромные белые плиты задевали борт лодки — дерево трещало, едва не разлетаясь в щепки. Семён сидел на дне, судорожно вцепившись обеими руками в тубус под рубахой, защищая его своим телом от воды. Если чёлн перевернётся, он не станет спасать себя. Он уйдет на дно как камень, но печати не размокнут.

Когда нос с хрустом врезался в противоположный берег, паромщики обессиленно рухнули кто куда.

— Вовек не забуду, братья, — хрипнул он и, вывалился в жидкую грязь.

С трудом поднявшись и, шатаясь, Семён побрёл к ближайшему постоялому двору, видневшемуся за деревьями.

Во дворе он подошёл к первому попавшемуся крытому возку, растолкал спящего под ним приказчика и, сунув ему в нос медную бляху, забрал единственного верхового коня, отвязав его от коновязи.

— Именем государя! — только и хрипнул он вслед кричащему что-то о грабеже купцу, вскакивая в чужое седло.

За Окой начинался иной мир. Знаменитые дебри. Древние, непроходимые леса, смыкающиеся над головой сплошным чёрным сводом.

В апреле эти леса превращались в зелёный, залитый водой ад. Солнце сюда почти