Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Ведаете вы все Ивана Юрьевича, — сказал я ровно. — Отныне нарекаю его моим доверенным и ближним стряпчим. Отселе ни одна грамота, ни одна челобитная, ни один извет тайный не ляжет на стол мой, минуя рук его. Никто из вас не переступит порога опочивальни моей или светлицы без его на то дозволения. А кто покусится обойти Ивана Юрьевича, дабы шепнуть мне на ухо, — тот говорить будет с гневом моим.

Вдоволь проанализировав реакцию на мои слова, я посмотрел на старого, преданного человека, сидевшего поодаль от вельмож.

— Иван Игнатьевич Безубцев. Служил ты и отцу, и деду моему, а ныне и мне с самых пелен служишь. Чин Постельничего — твой по праву верности. Ключи от опочивальни, вся ближняя челядь и спальники — и впредь да будут под рукою твоею. Главою своею ответствуешь за мой сон и покой.

Старик Безубцев, утирая рукавом кафтана проступившую на морщинистых щеках слезу, молча поклонился до самой земли.

— Яков Андреевич Салтыков! Тебе отныне ведать приказом Ямским. Твоим радением да будут все дороги, шляхи, мосты и гоньба ямская по всей Руси. Дабы гонцы мои летели борзее ветра, а обозы не вязли в распутице.

Салтыков коротко, по-деловому поклонился.

Я указал рукой в дальний, тёмный конец стола, где сидели те, кто до сей минуты, вероятно, считали себя случайными гостями. Я увидел, как паника отразилась на лицах двух людей, которых я выдернул из безвестности.

— Иван Михайлович Висковатый!

Молодой подьячий, белый как полотно, дёрнулся было вскочить, но ноги его не слушались. Я жестом остановил его суетливые движения. Князья смотрели на него с нескрываемым омерзением и недоумением.

— Отныне ты не подьячий, но глава Приказа Гостиного. Вся торговля, окромя московской, весь мыт, все пошлины и сношения с гостями заморскими и нашими — в твои руки даю. Учини так, дабы казна пухла от сребра, а иноземцы торговали по нашей воле, а не по своей прихоти. Печать Думы тебе не указ. Подсуден ты токмо мне единому.

В палате раздался тихий, свистящий вздох всеобщего изумления. Я увидел, как даже обычно невозмутимый Мстиславский побледнел. Отдать всю немосковскую торговлю и таможни безродному писарю⁈ Это было неслыханно для Руси.

— Иван Григорьевич Выродков!

Молодой отпрыск сына боярского, сидевший рядом с Висковатым, весь напрягся, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он смотрел на меня распахнутыми, горящими глазами, в которых смешались страх и отчаянная надежда.

— Тебе в ведение вверяю Пушкарский приказ. Государев наряд, зелейные мельницы, туры осадные, затинные пищали всех градов, их литье, снабжение и учение пушкарей — отныне да будет то твое радение.

Я на мгновение прервался, ощущая, как раскалённый добела металл политической воли начинает плавить тонкие и хрупкие схемы моего юного мозга. Десятки лиц, сотни возможных реакций, тысячи нитей последствий, которые необходимо было просчитать, — всё это сплеталось в один тугой, болезненно вибрирующий узел прямо за моими глазами.

Необходима была передышка, микроскопическая пауза, чтобы дать биологической системе остыть. Каким бы гениальным стратегом, каким бы опытным манипулятором я себя ни воображал, моё «железо» оставалось до обидного несовершенным и архаичным. Мой центральный процессор, размещённый в черепной коробке великого князя, отчаянно сигнализировал о перегреве и нехватке ресурсов. Ещё немного, и он бы просто завис, выдав «синий экран смерти» прямо посреди совещания на потеху князьям.

Мысли начали путаться, острота восприятия — притупляться, а в висках застучала тупая, навязчивая боль, предвестница полноценной детской мигрени. Пришлось принудительно сбросить обороты, очистить оперативную память от вороха второстепенных вычислений и позволить нейронам прийти в относительную норму. Со стороны это, должно быть, выглядело как тяжёлая, многозначительная пауза самодержца, обдумывающего судьбы мира. И пусть так и думают. Главное, что это дало мне те драгоценные минуты, что отделяли меня от падения в банальный обморок от когнитивного перенапряжения.

— Речь моя ещё не молвлена до конца, — мой негромкий голос мгновенно пригвоздил к скамьям тех, кто уже было шевелился, полагая, что раздача тяжестей и милостей завершена. — Говорил я о тех, кто днесь пред очами моими стоит. Но есть и иные. Те, коих забвению предать не смеем.

Я выдержал паузу, позволив им гадать, кого ещё из безвестных выскочек я сейчас возвышу над ними. Но мои следующие слова заставили многих виновато или испуганно опустить глаза.

— Есть те, кто ныне в палате сей не зрим, ибо льет кровь и страждет в полону за Державу нашу. Но я памятую о каждом. И места им уже уготованы.

Я перевел суровый взгляд на князя Василия Немого Шуйского и его родичей.

— Князь Фёдор Васильевич Овчина-Телепнев-Оболенский, что грудью встретил ляхов в Стародубе и ныне в тяжких узах. Егда вызволим его из полону — и то будет первая забота послам нашим, — быть ему во главе Опричного Государева полка. А покуда князь не воротится и полка не примет, наместником его и устроителем опричной рати поставляю тебя, князь Фёдор Иванович Скопин-Шуйский.

Скопин-Шуйский вздрогнул и торопливо поклонился, а у князя Василия Немого хищно дёрнулась щека.

Идеальный баланс унижения и доверия. Представитель клана Шуйских будет делать грязную работу, обучать и строить элитный спецназ, заранее зная, что как только вернётся истинный командир — из враждебного Шуйским рода Оболенских — ему придётся уступить место и подчиняться.

— Памятую я и о князе Михаиле Ивановиче Булгакове-Голице, — продолжил я мягче, но с не меньшей непреклонностью. — Сей муж крест свой несет тягчайший. Уж почитай четверть века в виленском полону томится у Жигимонта, но верности Москве не предал, ляхам присяги не принес. Се есть истинный столп духа. По возвращении его на отчину, возглавит он новосозданную Государеву Ратную Думу. Место, где будут коваться не мечи, но замыслы походов, осад и битв.

— Князь Михаил Иванович Воротынский! Встань.

Двадцативосьмилетний Воротынский, чей отец сгнил в тюрьме стараниями моей матери и Овчины, поднялся с настороженным, мрачным достоинством. Ему было страшно, но он не отвёл взгляда.

— Тебе быть в Ратной Думе наместо Голицы, и покуда он в неволе — быть тебе за старшего, а после и подле него. Сбирай карты, чертежи порубежные, изучай пути татарских сакм. Держи совет с Большим Разрядом да с Мстиславским. Отец твой пал в опале, но я зла не помню и гляжу лишь