Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— А ныне, господа, внимайте, — мой голос, вновь обретший спокойную твёрдость, расколол затянувшуюся паузу, однако я успел заметить несколько лиц, которым новое слово явно понравилось. — Я распишу всякому из вас его бремя и его власть. И горе тому, кто посмеет опустить плечи под этой ношей. Федька!

Мишурин, маленький, вздрогнул так, словно его огрели кнутом по спине. Он подорвался со своего места, едва не опрокинув тяжёлую серебряную чернильницу, и согнулся в дугу, прижав тонкие ладони к груди.

— Тута я, государь-батюшка! Весь пред тобою! Слухом и духом, государь! Единым словом твоим живу!

— Бери перо, — небрежно велел я. — Пиши мои государевы указы о назначениях. — Стол был заранее и по моему приказу уставлен стопками отменной гербовой бумаги, чернильницами из тёмного стекла и связками свежеочинённых гусиных перьев. Мишурину оставалось лишь дрожащей рукой пододвинуть к себе ближайший лист и замереть, превратившись в одно сплошное ухо, ловящее волю своего повелителя.

Перо в его руках, коротко скрипнув, зависло над чистым листом пергамента. Великий дьяк не смел дышать, ожидая первого слова. В палате воцарилась такая пронзительная тишина, что, казалось, я слышал не только стук сердец всех собравшихся, но и ток крови в их жилах — то замедляющийся от ужаса, то ускоряющийся от алчного предвкушения. Я намеренно выдержал паузу, пробарабанив пальцами по резному подлокотнику, и неторопливо обвёл взглядом их лица, словно прикидывая цену каждому. Моя огромная, раскинувшаяся от Белого моря до Дикого поля, шахматная доска ждала первой фигуры.

Глава 7

Сгустившаяся в Средней палате тишина казалась почти осязаемой, звенящей и плотной настолько, что в ней вязли и тонули пылинки, плясавшие в косых лучах света из высоких слюдяных окон. Её можно было резать ножом, как застывший студень, и, казалось, никто из присутствующих бояр и князей не смел даже выдохнуть в мучительном ожидании моих слов. И это всепоглощающее, жгучее любопытство исходило не только от знатнейших людей, что замерли изваяниями за тяжелым дубовым столом, покрытым алым сукном. Я отчётливо, почти физически ощущал его, исходившим от каждого в этом гулком, высоком зале.

Служилые из государева полка, расставленные вдоль расписной стены, застыли каменными истуканами в начищенных до блеска доспехах, но их глаза, устремлённые на меня из-под стальных шишаков, горели живым, неподдельным интересом. Эти закалённые в бесчисленных боях и походах воины, всей своей выправкой, каждым напряжённым мускулом показывали, что от моих решений зависит не только судьба этих спесивых вельмож, но и их собственная — где проливать кровь, под чьим началом стоять и за какую правду умирать.

Даже стража из рослых жильцов, что окаменела у резных косяков обеих дверей, вопреки строгому уставу, вперила жадные взгляды внутрь палаты, вытянув шеи. И челядь, выстроившаяся ровной, безмолвной шеренгой у противоположной от стражи стены, затаила дыхание, превратившись в один сплошной, навострённый слух и напряжённое зрение. Десятки пар глаз ловили каждое моё движение, каждый мой вздох, превращая воздух в густой, наэлектризованный кисель, в котором вот-вот должна была сверкнуть молния.

— Князь Василий Васильевич Шуйский, — наконец произнёс я, и мой голос, негромкий, но твёрдый, разрезал тишину, словно острый клинок.

Немой вздрогнул, будто его ударили, но тут же поднялся единым движением всего своего мощного тела, пожирая меня глазами, в которых жадность боролась со страхом.

— Слушай мой указ. За верную службу твою, быть тебе наместником московским. Град сей, торги на нём, мыт и порядок на улицах и торжищах — отныне тебе в ведение. Главою своею мне ответишь за покой в сердце Державы.

Широкая, хищная, скрытая в густых усах улыбка едва не прорвалась на лицо Василия Васильевича. Миг неприкрытого торжества промелькнул в его глазах. Он склонил голову низко, даже слишком низко, изображая глубочайшую покорность и благодарность.

— А понеже дело сие многотрудно и все силы и время твое отымать будет, — не дав ему насладиться победой, я перевел взгляд на сидевшего рядом представителя знатнейших Гедиминовичей. Тот непроизвольно подобрался, словно почуяв недоброе, но тут же вскочил со своего места. — Князь Дмитрий Фёдорович Бельский, тебе же отныне быть главою Думы Боярской. Законы новые, суды земские да споры меж родами — твоего ведения. Думай крепко, прежде чем слово изречешь, ибо словом твоим отныне вся Русь судима будет.

Улыбка застыла и сползла с лица Шуйского, сменившись маской ледяной ярости. Он уставился на Бельского с такой неприкрытой злобой, будто тот только что вырвал у него из рук самый лакомый кусок. Бельский же, чуть приподняв подбородок, ответил ему не менее красноречивым взглядом, полным холодного презрения и торжества. Можно было не сомневаться, что отныне главной их заботой станет вечная, подковёрная борьба друг с другом, отнимающая все силы, которые они могли бы направить против меня.

— Дабы сила ратная крепла и не было в ней разброду и шатания, повелеваю учинить Большой Разрядный приказ, — я намеренно повысил голос, и по палате, казалось, повеяло могильным холодком. — В коем будут все списки воинские, от воеводы до последнего кошевого, в нём же роспись полков, воевод и голов служилых, счёт свинцу, зелью и прокорму. Ведать же тем приказом будете вы двое — князь Иван Фёдорович Бельский и князь Иван Васильевич Шуйский! Накрепко. И помните: без подписи одного из вас грамота другого недействительна.

Названные князья, заклятые враги, побледнели так, словно им только что зачитали смертный приговор. Они медленно повернули головы и переглянулись с такой неприкрытой, животной ненавистью, что воздух между ними, казалось, заискрил. Я связал их воедино, как двух цепных псов, заставив либо сожрать друг друга в борьбе за кость, либо научиться тянуть одну государеву лямку.

— Земля — кровь Державы, её плоть и сила, — медленно проговорил я, давая им свыкнуться с новой мыслью. — Посему учиняю Поместный приказ. Всю землю на Руси, чья б ни была — княжеская, боярская, монастырская — велю описать и счесть до последней пяди. Кто утаит хоть десятину пашни, кто изолжет в писцовой книге — лишится вотчины, будь он хоть одной со мной крови. Быть главою сего приказа тебе, Роман Юрьевич Захарьин-Юрьев!

Вокруг повис глухой, сдавленный ропот, похожий на гудение растревоженного улья. Родовитые князья, чьи предки владели этими землями задолго до возвышения Москвы, бросали на не столь знатного, но близкого к трону Захарьина яростные, полные презрения взгляды. Он же, приняв на себя эту волну ненависти, лишь спокойно встал и поклонился,