Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Деньгу же государеву и печать великую, коей скрепляется воля моя, како и прежде, блюсти тебе, Иван Петрович. Береги казну, дабы ни одна деньга, ни полушка мимо ока твоего не проскользнула.

Третьяков-Ховрин не вскочил, как другие. Он поднялся медленно, с достоинством, словно нехотя, распрямляя костлявые плечи. Его глубоко запавшие глаза сверкнули холодным огнём, он отбил отработанный, точный поклон и вновь сел на место, уже преисполненный не столько важности, сколько осознанием, что он сохранил ту колоссальную власть, в его худых, когтистых руках.

— А дабы воля моя в грамотах крепла и приказы мои исполнялись безо всякой волокиты… Фёдор Михайлович Мишурин! — я посмотрел на кряжистого дьяка, чьё гусиное перо на миг замерло над пергаментом. — Отныне ты не токмо великий дьяк казённый. Быть тебе главой Большого приказа. Вся служилая рать приказная, все деловодство Державы, все подьячие и писцы от Пскова до Нижнего — под твоею рукою.

Мишурин поднял на меня свои невероятно усталые, но умные глаза. Он не выказал ни радости, ни страха. Лишь поклонился, словно получал очередное рутинное поручение, и в этом поклоне была вся суть этого человека дела, для которого не было ни князей, ни бояр — лишь входящие и исходящие грамоты. Отныне все князья и бояре, сидевшие в этой палате, станут его заклятыми врагами, но при этом будут денно и нощно искать его расположения, ибо без его подписи любая их просьба ко мне была лишь пустым звуком.

— Но все приказы и новые затеи — суть прах и тлен, аще не будет меча разящего, дабы их оборонить. Князь Фёдор Михайлович Мстиславский! За ратные заслуги твои, доблесть и прямоту, нарекаю тебя Первым воеводою Большого Полка. Отныне стой во главе всей поместной рати.

Знатнейший Гедиминович, не утративший даже в страхе и неопределённости своей великолепной воинской выправки, с достоинством поклонился. На сегодняшний день по всей Руси, пожалуй, не нашлось бы военачальника, который сочетал бы в себе столь же грамотный военный ум и высокородную кровь, способную обуздать поместное ополчение.

— Не посрамлю доверия твоего, государь, — коротко и хрипло ответствовал он, и в этих двух словах было больше клятвы, чем в многословных заверениях других.

Дождавшись, пока Мстиславский вновь сядет, я перевел взгляд на могучего, испещренного шрамами мужчину из клана Шуйских, который разительно отличался от своего хитрого и вкрадчивого родственника Немого.

— Князь Александр Борисович Горбатый-Шуйский. Тебе вверяю полк Государев. Сбережешь и возглавишь цвет моей тяжкой конницы. Коли сам в седло сяду и в поле выступлю — ты пойдешь одесную меня.

Горбатый-Шуйский, суровый рубака с лицом, обветренным степными ветрами, не говоря ни слова, тяжело поднялся и отбил земной поклон. В его ясных глазах не было и тени интриги — лишь суровая готовность исполнить приказ. Не думаю, что был кто-то, кто смог бы управлять кованой ратью лучше него. И в яростном бою, и на холодном постое.

— Ратным же делом на реках да озерах ведать отныне князю Семёну Ивановичу Телятевскому-Пункову. Тебе, княже, стоять во главе Судового разряда. И ведать будешь всей судовой ратью, речными боями и походами водными.

Я перевел взгляд на моего троюродного брата, который всё это время настороженно слушал, как я решительно перекраиваю привычный ему уклад государства.

— Князь Иван Иванович Кубенский. За тобою, как и допрежь, оставляю Большой дворец и чин Дворецкого.

Крупное, изрезанное шрамами лицо Кубенского расслабилось, он облегченно, шумно выдохнул, но я тут же поднял палец, останавливая его благодарный поклон.

— Но ведай же: дворовую стражу и жильцов я у тебя отымаю, сие отныне вотчина дворцового воеводы Михаила Семёновича Воронцова. Зато на твои могучие плечи радение ляжет о прокорме и снабжении всего того воинства и приказного люда, коих я ныне на службу призвал. И отныне кормить будешь не токмо мой двор, но и все приказы, и полки, что в Москве стоят.

Кубенский поперхнулся воздухом. Его глаза округлились, когда он попытался осознать немыслимые масштабы этой логистической задачи — тысячи новых ртов, сотни пудов зерна и мяса ежедневно. Лицо его побагровело, но он поспешно, почти панически поклонился, не смея возразить. Следом не забыл вскочить и Воронцов.

— Приказом Конюшенным, государевыми конскими заводами, обозами и поставкой ратных коней, но без полку Государева, ведать отныне будет Иван Григорьевич Очин-Плещеев.

Пожалуй, на это назначение последовала самая бурная, хоть и немая реакция присутствующих. В глазах родовитых бояр отразилось откровенное недоумение и злость. Они думали, что самый высший придворный чин я отдал Горбатому-Шуйскому, вместе с полком, но не тут-то было. Я разделил должность, отдав почётный сан нетитулованному выскочке.

— И о тебе я не забыл, княже, — я обратился к Овчине-Телепневу-Оболенскому, который, услышав о передаче его бывшей должности безродному Плещееву, было помрачнел, как грозовая туча. — Место твое — у стремени моего. Вручаю тебе Стременной Стяг. Моя личная тяжкая конная дружина, мой последний довод в сече, в подчинение коей помимо Стремянного полка, тако же и Государев полк Горбатого входит и Опричный Государев полк.

Лицо Овчины мгновенно преобразилось. Он расцвёл, глаза его хищно блеснули, и он медленно обвёл взглядом всех вокруг, будто говоря, что за меня он любого из присутствующих голыми руками на части порвёт.

Я перевел взгляд на молодого, но уже известного своей непреклонной суровостью мужчину.

— Иван Васильевич Шереметев, коего Большим кличут.

Шереметев смотрел на меня, прямой как натянутая тетива, не выказывая ни раболепия, ни спеси. Лицо его было строгим, почти монашеским, словно высеченным из камня.

— Тебе вверяю приказ Губной. Все разбои, татьбы, душегубства и суды по ним вне Москвы — отныне в твоем ведении. Карать будешь лиходеев, не взирая на род их. Аще и князь на большаке душегубством промышлять станет — вздернешь на древе наравне с последним татем, и ответ держать будешь лишь предо мною.

По рядам бояр прошёл едва слышный, но полный ужаса вздох. Шереметьев уже успел заработать себе авторитет честнейшего, но при этом жёсткого человека.

— Боярин Фёдор Иванович Карпов. Повелеваю тебе быть главою Приказа Челобитного. Всякая челобитная от простого люда, от смерда до гостя, что на произвол боярский али дьячий подана будет, — к тебе на стол да ляжет. Буди моими ушами, дабы слышал я плач всякого обиженного.

Ни на секунду не усомнившись в выборе, я повернулся к человеку, который всё это время