Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

будет местничества, — произнёс я, чуть наклонившись так, чтобы мой шёпот прозвучал прямо между ними, как удар кинжала. — Несть мне дела, чья кровь течёт в жилах ваших. Хоть Чингисхана, хоть смерда пашенного. Отныне знатен не тот, чей род писан в книгах, а тот, кто мне и Державе более потребен и полезен! Коли подьячий, сидящий в конце стола, исполнит мой наказ лучше увенчанного сединами боярина — подьячий сядет на его место, а боярин отправится крутить хвосты волам на пашне.

Я вернулся во главу стола и тяжело, со значением, сел в кресло. Свечи отражались в моих глазах, и собравшимся, верно, казалось, будто в них горят два нечеловеческих огонька.

— То, что я замыслил, воистину велико, — заговорил я снова, и мой голос, казалось, заполнил собой всё пространство палаты, заставляя пламя свечей трепетать. — Но величие это нужно выковать в огне и крови, ибо вороги обложили нас со всех сторон. Они чуют нашу слабость, нашу раздробленность, и уже точат ножи, дабы вонзить их в спину Державы.

На юге, в Диком поле, крымский хан уже не первый год безнаказанно жирует на нашей крови. Его ненасытные чамбулы, быстрые, как степной пожар, проносятся по нашим украйнам, оставляя за собой лишь пепелища да плач сирот. Тысячи и тысячи душ русов, мужчин, женщин и детей, ежегодно угоняют в полон, чтобы потом с барышом продать на невольничьих рынках Кафы, будто бессловесный скот. На западе же спесивые паны из Великого княжества Литовского, а за ними и весь Лехистан*, скалят отравленные латынством клыки. Они не просто спят и видят, как вернуть себе Смоленск, наш западный щит. Их помыслы куда глубже и подлее: они жаждут расчленить Русь, посадить в Москве и Новгороде своих наместников, а вас, князей наших, обратить в послушных слуг, как уже сделали со многими.

С востока не утихает грызня с осколками Орды. Хищные казанцы да воровские ногаи, словно саранча, налетают на Поволжье, выжигая сёла и уводя полон, не давая ни торговать спокойно по великой реке, ни землю пахать. А на севере, за топкими болотами, уже точит когти шведский лев, что зарится на карельские вотчины и мечтает запереть нас наглухо, отрезав от студёных вод Балтики.

И в это самое время, когда со всех сторон к границам подступает железо и огонь, что делаете вы? Вы судитесь друг с другом из-за места на государевой службе! Один воевода не идёт в поход под началом другого, ибо его дед сидел дальше от великого князя на пиру! Вы готовы вцепиться в глотки из-за спорной деревеньки али клочка пашни, пока вороги отмеряют наши земли целыми уездами!

Так знайте же — этому пришёл конец. Либо мы немедля станем единым телом, единым стальным кулаком, где каждый из вас будет костью, а скрепляющим составом — моя воля, либо нас сомнут и развеют по ветру. И тогда не останется ничего. Враги сожгут ваши терема, а на пепелищах построят свои. Они растопчут сапогами лики святых в наших храмах. Они лишат вас не только богатств и жалованных грамот, но и самой памяти о вас, ибо имена ваши будут выскоблены из книг и преданы вечному забвению.

(*Лехистан (тур. Lehistan, перс. Лехестан) — историческое название Польши, применявшееся в Османской империи, Крымском ханстве, среди казачества, Иране и некоторых других восточных государствах. На Руси его использовали в пренебрежительном смысле. Термин происходит от названия легендарного прародителя поляков — Леха. Имя связано со славянским племенем полян и мифом о трёх братьях: Лехе, Чехе и Русе.)

Лица присутствующих посуровели, они тяжело переглядывались. В воздухе повисли невысказанные мысли о былых походах, сорванных из-за местнической спеси, о потерянных жизнях и упущенных возможностях. Наверное, каждый из них сейчас с горечью вспоминал те моменты, когда их собственные споры о старшинстве и «отечестве» приводили к тяжким, а порой и трагическим последствиям для всего государства. Или я слишком высокого мнения о них?

Во время сего эмоционального спича я краем глаза заметил, как напряглись церковники при упоминании латинства. Мой взгляд скользнул по митрополиту Даниилу и игумену Иоасафу. Их лица, доселе выражавшие лишь постное благочестие, смешанное со страхом, окаменели. Что же, пришёл и их черёд получить свою порцию государева кнута. Я повернулся к ним, и мой голос, утратив раскаты грома, обращённые к боярам, обрёл змеиное шипение.

— И вы, отцы святые, — начал я, впиваясь взглядом в побледневшее лицо Даниила, — не мните, что слово моё вас минет. Вы чаете, что забота ваша токмо о душе моей да о Царствии Небесном? Воистину, велика ваша молитва. Но пока вы воздеваете руки к небу, на земле, в Церкви нашей, зреет смута, не менее пагубная, чем боярская грызня. Вы поделились, аки псы на псарне из-за кости, на иосифлян и последователей Нила Сорского. Одни кричат о «нестяжании», о бедности и духовном подвиге, другие же, и ты, владыко, в их числе, ратуете за то, чтобы монастыри владели сёлами и землями, приумножая богатства церковные.

Я в упор уставился на них, и они невольно вжались в свои кресла. Даниил опустил глаза, а Иоасаф, напротив, вскинул свои, и в них я прочёл не только страх, но и упрямство фанатика.

— Вы спорите о том, достойно ли Церкви владеть богатством, а я вопрошу вас инако: достойно ли пастырям жиреть на поте смердов, пока их паства в духовной тьме блуждает? Вы ведёте богословские диспуты, изощряясь в цитатах из Святых Отцов, но забыли главное слово Самого Спасителя: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, тогда как внутри они полны хищения и неправды». Ваши ризы блещут золотом, ваши митры усыпаны жемчугом, а под ними — души, снедаемые гордыней и сребролюбием. Вы превратили служение в кормление, а веру — в ремесло!

Лицо митрополита стало землистым. Он хотел было что-то возразить, открыть рот для подобающей случаю пастырской отповеди, но под моим взглядом лишь судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся.

— Глядите вы на Запад, на латинян, и завидуете их власти, — продолжал я, переходя почти на шёпот, отчего слова мои звучали ещё страшнее. — Вы видите, как Папа Римский повелевает королями, как епископы его владеют землями, что иным княжествам впору. И вам того же надобно. Надобно вам, чтобы и на Руси митрополит стоял выше государя, чтобы монастыри стали ростовщиками, ссужая деньги под грабительский процент и за долги отнимая у людей последние клочки земли. Во всём