Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

на меня свои глаза. В них мелькнул немой вопрос. Вся его суровая фигура выражала одно: «Государь, ты идёшь на совет с высшими боярами и иерархами церкви, ты должен явить им величие и власть, а не одеваться как посадский человек!». Он даже приоткрыл было рот, чтобы возразить, но вовремя спохватился, столкнувшись с моим ледяным взглядом, и лишь плотнее сжал губы. Спорить со мной он не посмел. Слово было сказано.

Через несколько минут расторопные слуги уже облачали меня в то, что я просил. Плотный, тёмно-серый кафтан из добротного сукна не стеснял движений, широкие порты были заправлены в мягкие, как перчатка, сапоги из некрашеной яловой кожи. Никакого золота, никакой парчи, ни единого намёка на дворцовую пышность или божественное происхождение. Только строгость и функциональность. Спектакль окончен, маска святого и Великого государя отброшена в сторону. Сейчас я был не грозным, потусторонним божеством, внушающим трепет и благоговение. Я был хозяином, пришедшим к своим нерадивым управляющим, чтобы строго спросить за работу и потребовать отчёта. И мой облик должен был говорить об этом прежде, чем я произнесу хоть слово.

Закончив с облачением, я выпрямился. Бросил последний, оценивающий взгляд на своё отражение в тусклом серебряном зеркале. Из его мутной глубины на меня смотрел бледный, худой, но собранный и предельно серьёзный отрок с недетским, тяжёлым взглядом. Образ был выверен до мелочей.

— Пора, — коротко бросил я и, не оглядываясь, направился к выходу. Путь лежал в Среднюю палату, у сеней к которым, за закрытыми дверями меня уже ждали мои помощники в управлении государством, мои новые, послушные инструменты.

Ставшее родным, кресло-трон встретило меня холодным, твёрдым деревом — высокая спинка, тяжёлые, отполированные тысячами прикосновений подлокотники, широкое сиденье, в котором я тонул, как в лодке. Ноги повисли в привычной нелепости, не доставая до ковра. Я откинулся, положил руки на дерево и кивнул Шигоне.

— Пущай вси. — Дядька отдал команду жильцам, сам оставаясь за моей спиной, недвижимый и бесшумный, как сама тень власти.

Тяжелые створки дверей палаты дрогнули и с протяжным, навевающим тоску скрипом начали медленно расходиться в стороны. Я сидел, положив руки на резные подлокотники, и смотрел в образовавшийся проём.

В обычные дни в этих узких, обитых алым сукном сенях творилось бы нечто невообразимое, настоящий базар тщеславия. Спесивые князья и чванливые бояре, бряцая золотыми цепями и поправляя шитые жемчугом воротники, отталкивали бы друг друга широкими, как у медведей, плечами. Из-за спин слышалось бы шипение, словно из змеиного клубка, летели бы вполголоса проклятия и ядовитые намёки на сомнительное происхождение прабабки соперника, стоявшего на полшага ближе к заветной двери. Они с пеной у рта отстаивали бы своё «отечество», одной из привилегий которого являлось — священное право войти первым, встать ближе к трону, поймать благосклонный взгляд государя. Местничество было не просто законом, оно было их религией, их страстью, смыслом их придворной жизни.

Но сегодня сени дышали совершенно иным. Они дышали мертвенной тишиной, какая бывает лишь на морозе в глухом лесу. Они дышали страхом. Воздух, медленно, словно нехотя ввалившийся в палату, был густ и тяжёл. В нём смешались запахи дорогого фламандского сукна, пряные ароматы собольих мехов, отдушки ладана, оставшиеся на одеждах после службы. Но сквозь всю эту роскошь навязчиво, неодолимо пробивался иной, первобытный дух: запах холодного пота и того особого, липкого животного ужаса, который невозможно скрыть никакими благовониями, ибо исходит он не от тела, но от самой души.

Первыми, как того требовал незыблемый, веками устоявшийся закон, в палату должны были войти духовные владыки. И они вошли. Высокородная толпа, ещё мгновение назад бывшая единой застывшей массой, безмолвно и торопливо расступилась, образуя живой коридор. Никто не посмел замешкаться, никто не бросил косого взгляда — они опустили очи долу, словно внезапно заинтересовавшись узором на собственных сапогах.

Бояре, не получившие в прошлом, в той, другой реальности, спасительной прививки смертельного страха, очень быстро забыли бы подобные условности, растолкав и самих святителей на пути к власти. Но я не был тем напуганным мальчишкой на троне, с которым они имели дело в прошлом. Теперь они и в самом страшном, лихорадочном сне не могли представить себе, как можно нарушить предписанные этикетом, вбитые в их головы вещи.

Митрополит Даниил переступил порог так, словно под его ногами были не ковры, а тонкий лёд. Лицо первосвятителя Руси, всё ещё хранившее печать могильного хлада Архангельского собора, было пугающе серым. Рядом с ним, чуть отстав, мерно ступал высокий, статный игумен Иоасаф из Сергиева монастыря.

Иоасаф, на фоне пепельного от ужаса Даниила казался почти незыблемым, но его показное спокойствие было обманчиво — лишь побелевшие костяшки пальцев, мёртвой хваткой вцепившихся в гладкое дерево игуменского посоха, выдавали титаническое напряжение, с которым он унимал внутреннюю дрожь. Его ясные, умные глаза не метались испуганно, а двигались медленно, цепко, с плохо скрываемым ужасом: сперва останавливались на трясущихся, как в лихорадке, руках митрополита, а затем с тяжёлой, обречённой тревогой переводились на мои ноги, словно пытаясь не просто узреть, но и постичь природу той неведомой, сокрушительной силы, что обрушилась на их сгнивший мир.

Оба владыки повернулись к Красному углу, осенили себя широким крестным знамением, низко поклонились иконам. Затем Даниил повернулся ко мне и, не смея поднять глаз, перекрестил воздух дрожащей рукой.

— Благодать Господа нашего да пребудет с тобою, великий государь… — голос его сорвался, так и не набрав былой пастырской силы.

За ними, словно приговоренные, идущие на эшафот, в палату шагнула высшая аристократия, цвет Державы. Князь Дмитрий Фёдорович Бельский, князь Василий Васильевич Немой Шуйский и князь Фёдор Михайлович Мстиславский. В любой другой день они бы спорили до хрипоты, кто шагнет первым. Сегодня они вошли плечом к плечу, словно ища друг у друга жалкую защиту.

Они тяжело, но с поспешностью повернулись к Красному углу. Трижды перекрестились. И затем, словно подрубленные топором дубы, рухнули на колени. Каменные плиты под ковром гулко отозвались на удар. Они согнулись, вжимая лица в ворс. — Государю великому князю Ивану Васильевичу всея Руси… — сипло, не узнавая собственного голоса, выдавил Бельский. — Холопишко твой Митька Бельский челом бьёт. — Холопишко твой Васька Шуйский челом бьёт, — эхом отозвался Немой, привычно вжимаясь в пол. — Холопишко твой Федька Мстиславский челом бьёт.

Следом, неся на себе тот же отпечаток пережитого в соборе парализующего ужаса, втекала вторая волна — братья первых, князья и бояре. Князь Иван Васильевич Шуйский и князь Иван Фёдорович Бельский — смертельные враги,