Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Приступите. Вси. От первого думного боярина до последнего дьяка, — мой голос, хлесткий и холодный, как удар мокрой плетью по лицу в морозный день, парализовывал их волю, впивался прямо в мозг, минуя сознание, подчиняя себе инстинкты. — Приложитесь к камню того, кто вольности ваши и уделы в прах обратил, дабы Русь единой стала. Лобызайте крышку гроба его. Присягните не токмо мне, живому, но и ему, мертвому! Владыко Даниил, ты — первый.

Старый митрополит, задыхаясь от невидимого давления инфразвука и мистического ужаса, что сдавливал грудь стальным обручем, попытался опереться на свой тяжелый резной посох. Руки его дрожали, и посох стучал о плиты пола. Он медлил, его глаза лихорадочно бегали по тёмным сводам собора, ища спасения то у суровых ликов святых на фресках, то у своих собратьев-епископов, но находили лишь такой же, отраженный в их глазах беспросветный страх. Никто не двинулся с места, чтобы помочь ему.

Тогда я шагнул к нему вплотную, почти касаясь его груди, заслоняя от него весь мир. И своей ледяной, обескровленной рукой, сохранявшей мертвенную температуру весеннего сквозняка в склепе, властно, без малейшего сомнения, взял его за обнаженное, покрытое старческими пигментными пятнами, запястье.

Даниил издал короткий, сдавленный, почти кошачий вскрик ужаса и отвращения. Прикосновение «трупа» сломало его окончательно. От моей руки не исходило ни капли человеческого тепла — только могильный, запредельный холод, тот самый холод, что он чувствовал от тел усопших, которых отпевал всю свою долгую жизнь. Холод небытия. Холод, принадлежащий иному миру, просочившийся в этот.

Старик рухнул на колени с таким звуком, словно внутри него что-то переломилось, и его тяжёлый посох из яблоневого дерева с глухим стуком упал на каменные плиты. Он не пошёл. Он пополз прямо к саркофагу Ивана III. Трясясь всем телом, волоча за собой дорогие архиерейские ризы по пыли, он выставлял вперёд дрожащие руки, словно слепец, ищущий дорогу наощупь. Добравшись до гробницы, он низко склонился и судорожно, с громким, влажным, почти непристойным всхлипом, оставившим на камне тёмный мокрый след, поцеловал грязный, запыленный белый камень крышки.

Я перевел свой пустой, немигающий взгляд на Шуйского. Потом на Бельского, что стоял рядом с ним, белый как полотно и мокрый от пота. Мой взгляд скользнул дальше, по лицам Мстиславских, Голицыных, Воротынских.

— Далее.

И они пошли. Самые спесивые князья, чьи роды мнили себя ровней Калитичам, потомки удельных князей и Гедимина, гордившиеся своей синей кровью и древностью рода больше, чем спасением души. В звенящей, гудящей инфразвуком тишине собора, подавленные акустическим ужасом, видом моего мёртвого лица и унизительным падением главы церкви, они один за другим, опустив глаза, спотыкаясь, падали на колени. Склонялись над белым камнем, оставляя на холодной плите следы пота и слёз с трясущихся губ, которые шептали бессвязные молитвы.

Они целовали крышку гроба моего деда, и я видел, как по их спинам пробегает дрожь. Они физически ощущали, как железная, давно забытая длань абсолютного, ничем не ограниченного самодержавия, шагнув через поколение, вновь ложится на их склоненные шеи. А я стоял над ними с вытянутой рукой, как жрец, принимающий кровавую жертву.

Закончив с присягой усопшему, они, поднимаясь с колен, нетвёрдой, дрожащей походкой подходили ко мне один за другим, не смея поднять глаз. Брали мою холодную, безвольно висящую руку, и целовали тяжёлый золотой перстень с печаткой на ней, вздрагивая от прикосновения к ледяной коже. Не то чтобы мне это было нужно или как-то тешило эго, нет. Мне лишь нужно было организовать им это свидание с прошлым, с той силой, что давно мертва в их понимании, чтобы на обломках их гордыни и этого прошлого воздвигнуть нечто новое.

И моя «мёртвая» рука, ледяная и безвольная, с тяжёлым перстнем почившего государя на пальце, как нельзя лучше отвечала этим требованиям. Она стала тем самым мостом в прошлое, осязаемым доказательством того, что сила, которую они считали погребённой вместе с моим дедом, никуда не делась. Это было не просто касание холодной кожи, но прикосновение к самой идее самодержавия, к его тёмной, иррациональной, первобытной мощи, перешагнувшей через могилу и вновь явившейся в мир живых.

Прикасаясь дрожащими губами к моей руке, они целовали не меня, нового правителя, а саму Смерть, явившуюся утвердить свои права и напомнить, что прошлое умеет ждать. Каждый из них, ощутив этот могильный холод, получил своё личное, интимное свидание со страхом предков, с той абсолютной властью, что не знает ни доводов, ни компромиссов. Короткий, пьянящий сон о боярской вольнице и былом величии родов закончился. Бесповоротно. Их мир рухнул, и на его обломках мне и предстояло строить.

Я смотрел, как они, один за другим, отходят, не смея поднять глаз. Смотрел, как их руки, ещё мгновение назад сжимавшие рукояти сабель и тяжёлые посохи с уверенностью хозяев жизни, теперь мелко, предательски дрожат. Видел, как на их багровых, лоснящихся от пота лицах застыло одно-единственное выражение — тотального, безоговорочного, животного ужаса. Они целовали холодный перстень на моей мёртвой, лишённой крови руке, и каждый из них вздрагивал, отшатываясь, будто прикоснулся губами не к золоту, а к ледяной коже змеи, к самой плоти небытия.

Они уходили, а я оставался стоять, бесстрастный, как идол, высеченный из камня. Лишь когда последний из них, самый трусливый, неловко споткнувшись о собственные ноги, скрылся за тяжёлыми вратами собора, я позволил себе внутренне, без единого внешнего проявления, выдохнуть. Тяжесть, давившая на грудь, ушла, сменившись холодной, звенящей пустотой.

Сработало.

Весь этот дешёвый, но, как оказалось, дьявольски эффективный спектакль, разыгранный на костях и древнем страхе, сработал безукоризненно. Идеально. Я не испытывал ни радости, ни торжества, глядя на их согнутые спины. Лишь холодное, почти хирургическое удовлетворение от точно проведённой операции на воспалённом, гноящемся теле власти.

Государь должен внушать страх, но не ненависть. Кажется, так изрёк один умный флорентиец, что всю жизнь прожил в пыльном, пахнущем старой кожей и сухими травами кабинете. Никола Макиавелли. Мудрый был змей, знавший толк в ядах и противоядиях для души государственной. Передозировка страха смертельна. Она не лечит, а убивает. Загнанная в угол, обезумевшая от мистического и липкого ужаса элита, чьи руки по локоть в крови и интригах, перестаёт мыслить рационально. Если эти бояре, все эти Шуйские, Бельские, Мстиславские, решат, что на троне Владимирских князей воцарился не отрок-сирота, не избранниик Божий, а нечто иное