Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Я умолк, прикидывая в уме дальнейшие шаги. В палате воцарилась такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают на парчовые завесы. Все, от князей до последнего служки у двери, застыли, боясь даже вздохнуть и прервать ход моих мыслей.

— Кто на государеву службу пойдёт, — вновь заговорил я, глядя куда-то в сторону, сквозь расписную стену, — своего поместья и права на кормление лишится. Посему при отборе гляди прежде всего на самых бедных, неустроенных да малоземельных. Посля смотров собери все списки у думных дьяков, не позабудь и про списки воеводские. Отбор в опричнину такожде тебе поручаю. Коли списки будут готовы, созови в уготовленное место всех, коих сочтёшь самыми неимущими. Запамятуй себе: не надобны мне самые родовитые али самые знатные. Надобны мне самые опытные, что не единожды в сечах бывали, но по разным причинам в нужду впали. Всё ли внял?

Переманивать родовитых детей боярских или княжат из дружин князей и бояр было ещё рано. Слишком много поднимется шума, слишком много будет недовольных среди знати, которая не захочет терять своих лучших воинов. А вот поместных дачников, служилых людей низшего ранга, тех, кто за свой клочок земли обязан являться на службу «конно, людно и оружно», можно начинать переводить на регулярное жалованье хоть сейчас.

Они вечно ходят на грани разорения, едва сводят концы с концами. За стабильный денежный оклад, за обещание кормить, одевать и вооружать за счёт казны они с радостью бросят свои захудалые поместья и пойдут на службу хоть к чёрту в пекло. Тем более что я зову их не в пешее войско, куда поместного воина силой не загонишь, а в конницу, где они сохранят своё достоинство и привычный статус всадника. Согласись они встать в пеший строй, это было бы для них величайшим унижением, падением в глазах ровни. Моё же предложение сохраняло их честь.

— Истинно, государь! Всё уразумел! Исполню в три дни! — Овчина, удостоверившись, что я закончил, выпалил ответ, горя нетерпением.

— Три седмицы сроку даю тебе на списки, — спокойно поправил я его пыл, — и ещё столько же на устроение места для смотра. Не поспешай, делай на совесть. А теперь ступайте оба, готовьтесь к Радонице.

Оба князя, удаляясь из палаты, пребывали в прекрасном расположении духа. Это было видно и по их походке, и по тому, как гордо они держали спины. Шуйский обрёл одну из самых влиятельных должностей в государстве, его планы по возвышению рода увенчались успехом. Овчина же был счастлив оттого, что не просто остался жив и на свободе, но и вновь оказался при важном деле, что означало моё прощение и давало шанс восстановить пошатнувшееся положение.

Когда грузные фигуры уже почти скрылись в дверном проёме, я негромко, но так, чтобы они услышали, бросил им в спины:

— Мы ещё свидимся сего вечера. О делах московских речь держать станем.

Я увидел, как оба князя явственно вздрогнули всем телом, будто наткнулись на невидимую стену. Однако они тут же взяли себя в руки, обернулись и молча поклонились, не выдав ни удивления, ни страха. Они-то, наивные, уже решили, что я, удовлетворившись игрой в правосудие, удалюсь от дел, вернусь к молитвам, а реальную власть оставлю им и Боярской думе. Как же они ошибались.

Глава 3

Как только за Шуйским и Овчиной сомкнулись тяжёлые, окованные железом створы дверей, отсекая их от моего присутствия, я позволил себе на мгновение ослабить волю. Невидимый, стальной корсет, что сжимал моё тело, держал его в вертикальном положении и заставлял выглядеть незыблемым, на долю секунды растворился.

Я почувствовал, как волна дурноты, до этого сдерживаемая усилием воли, подкатывает к горлу, а ноги подкашиваются, превращаясь в ватные, непослушные жгуты. Мир перед глазами качнулся, расплываясь в мутное, пёстрое пятно, и я едва не рухнул вместе с креслом, вцепившись в его подлокотники побелевшими пальцами, как утопающий в последнюю щепку от своего корабля.

— Государь! — прозвучал за спиной сдавленный, полный тревоги возглас. Шигоны, всё это время стоявший позади недвижной, но готовой к прыжку тенью, одним плавным, кошачьим движением метнулся ко мне, намереваясь подхватить, поддержать. На его обычно ничего не выражающем лице мелькнул неподдельный испуг.

— Даже не думай, — мой собственный голос прозвучал глухо и хрипло, но в нём была сталь. Я с трудом оторвал ладонь от резного дерева и властным, хотя и едва заметно дрогнувшим жестом остановил его порыв.

Собрав в кулак остатки воли, отогнав липкую, душную волну слабости, я заставил себя оттолкнуться от кресла и встать. Ноги, превратившиеся в чужие, деревянные колоды, нехотя повиновались. Мир всё ещё покачивался, но уже не грозил окончательно раствориться во тьме. Сделав первый, пробный шаг, я медленно, словно лунатик, двинулся в сторону своих покоев.

Обратный путь в опочивальню, растянулся в целую вечность и дался мне с трудом. Я шёл, вцепившись взглядом в дверной проём в дальнем конце анфилады, словно утопающий, что увидел спасительный берег.

Доковыляв до спальни, я приказал раздеть себя и без сил рухнул на постель. Я заставил себя сделать лишь пару глотков чуть тёплой воды, после чего провалился в сон — неглубокий, тревожный, рваный, больше похожий на забытьё, из которого я вынырнул через полчаса, чтобы выпить немного еды и снова погрузиться в вязкую, серую дремоту.

Я очнулся не от боли или очередного приступа дурноты, а просто открыл глаза в тишине и полумраке своей опочивальни. Мир больше не качался, не плыл и не грозил раствориться во тьме. Он обрёл прежнюю чёткость и твёрдость, став реальным в косых столбах обеденного света, что натужно пробивались сквозь мусковит.

Рядом с ложем, стоял Шигона. В его руках был неизменный поднос. Я сел, отметив, что мне почти не понадобилась помощь внутренней энергии. Ломота в теле, ещё три дня назад терзавшая каждый сустав, отступила, оставив после себя лишь лёгкую, даже приятную слабость. Голова была пуста и холодна, готова к новым замыслам.

В простой глиняной миске дымилась всё та же белесая овсяная слизь. Но сейчас, вдыхая её пресный, чуть сладковатый пар, я находил её сытнее и желаннее самых изысканных яств, когда-либо подававшихся на княжеских пирах. Я принял миску из рук дядьки и, не торопясь, ложка за ложкой, стал есть, чувствуя, как тёплая жижа вливает в меня не просто силы, но саму жизнь.

Утренний приём был лишь разминкой, прелюдией. Ведь впереди меня ждал новый