Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Умывальник, — коротко бросил я встав на ноги, и тут же мне подали медный таз и кувшин с ледяной водой. Я умылся, растёр лицо и руки докрасна грубым полотенцем и наконец ощутил, как жизнь возвращается в моё измученное тело.

— Облачать, — отдал я повеление слугам, что стояли с моими одеждами в руках. Мне предстояло вновь обрядиться золотой куклой.

Настало время навестить тех, кто был до меня. Тех, кто давно обратился в прах и камень, упокоившись в прохладном сумраке Архангельского собора. Усыпальница великих князей Владимирских, незыблемый оплот рода Ивана, ждала меня. В глазах бояр и простого люда это было моё «место силы», источник незримой власти, где я, их государь, должен был черпать мудрость и благословение усопших правителей.

Однако сегодня я шёл туда не как смиренный и скорбящий потомок, пришедший помянуть пращуров в светлый день Радоницы. Я шёл туда как законный наследник их воли и их власти, чтобы предстать перед их гробницами и заявить свои права. Я шёл принять на свои плечи не только сверкающий венец, но и всю тёмную, свинцовую тяжесть державы. Принять их победы и их грехи, их славу и их проклятия. Это был не сыновий долг, но обряд восшествия. Не молитва о помощи, а безмолвная клятва в том, что я стану последним и главным в их ряду.

Шигона, уже занёс в покои то, что требовалось для обряда. На дубовой лавке, покрытой алым сукном, стояло большое деревянное блюдо, на котором теснились тёмно-красные, почти багровые, выкрашенные луковой шелухой яйца, и возвышался пышный, щедро сдобренный изюмом и орехами кулич, присыпанный сахарной пудрой, похожей на первый снег. Сегодня был светлый праздник Радоницы — день поминовения усопших.

— Митрополит Даниил приходил, — тихо доложил Шигона, пока слуги облачали меня в парадные одежды. — Дважды. О здоровье твоём государевом пёкся, велел передать…

— Не пустил, — не спросил, а констатировал я, чувствуя, как на мои плечи ложится тяжесть парчового, шитого золотом кафтана.

— Не пустил, — так же коротко подтвердил дядька. — Не велел, рек, государь к себе пущать.

Я кивнул. Шигона понимал меня без слов. Даниил, этот старый, хитрый лис, уже оправился от первого шока и теперь отчаянно искал возможность вновь втереться в доверие, нащупать почву, прояснить для себя, что же происходит на самом деле. Пусть суетится, пусть плетёт свои интриги и рассылает соглядатаев, пытаясь заглянуть мне за плечо. Ждать нашей встречи ему и впрямь осталось недолго. Вот только боюсь, митрополиту этот разговор придётся совсем не по нраву. Ибо встреча эта станет для него не прозрением, а приговором.

Когда с облачением было покончено, я двинулся на выход. Шигона шёл чуть позади, вполшага, его рука всегда была рядом, готовая в любой миг подхватить меня, если я оступлюсь.

У выхода из Государева двора, на широкой площадке перед дверьми Красного крыльца, меня уже ждали. Не просто отдельные бояре — вся Дума и представители всех знатных родов. В полном составе. И весь высший клир, во главе с самим Даниилом. Они стояли плотной, разряженной в пух и прах толпой.

Я замер на верхней ступени, позволяя им рассмотреть себя, впитать зрелище их гнева и милости, воплощённое в золоте и багрянце. И в наступившей, звенящей тишине началось движение. Не по команде, не по уговору — по единому, почти звериному инстинкту, что заставляет стаю склоняться перед вожаком. Воздух наполнился глухим шуршанием тяжёлых собольих шуб, шелестом парчи, тихим звоном панагий и золотых цепей. Словно подкошенные, самые могущественные люди государства — бояре, князья, святители церкви — начали оседать, сгибаться, ломаться в поясницах.

Это было похоже на медленную, страшную волну, прокатившуюся по толпе. Один за другим, ряд за рядом, они опускались на колени, а затем и вовсе падали ниц, распластываясь на холодных плитах крыльца. Горделивые головы, увенчанные бобровыми шапками, склонились до самой земли; седые бороды сметали пыль с отесанного камня. Даже Даниил, бледный как полотно, с исказившимся лицом, рухнул на колени вместе со всеми, упираясь в камень лбом в митрополичьем куколе. Передо мной простирался лишь пёстрый ковёр из меха, бархата, шёлка и унижения. Единственными, кто остался стоять, были я и мои безмолвные рынды.

Никак не прореагировав на коленопреклонённую толпу, я встал во главе этого молчаливого строя. По правую и левую руку от меня, чуть отступив назад, замерли три белых изваяния. Мстиславский, Бельский, Захарьин-Юрьев. Лица их были непроницаемы, как погребальные маски. Отсутствие четвёртого, Глинского, которого я сам же и сослал, теперь воспринималось не как случайность, а как грозное, зримое доказательство моей непреклонной воли.

Я не произнёс ни слова, лишь дождался пока шум встающих людей не прекратится и коротко, едва заметно кивнул в сторону жильцов, что застыли, как истуканы, у высоких створок дверей, ведущих на Красное крыльцо. Они поняли. С оглушительным, протяжным скрипом, от которого заложило уши, тяжёлые, окованные медью двери начали медленно отворяться, впуская в полумрак палат яркий, слепящий свет и гул голосов, доносившийся с площади.

И я шагнул в этот свет.

Соборная площадь была черна от народа. Тысячи, десятки тысяч людей заполнили всё пространство от Успенского собора до колокольни Ивана Великого. В тот миг, когда моя маленькая фигурка в сияющих на солнце золотых одеждах появилась на верхней площадке Красного крыльца, гул многотысячной толпы оборвался. Словно невидимый дирижёр одним взмахом своей палочки заставил умолкнуть этот гигантский, разношёрстный хор. Наступила тишина. Абсолютная, неестественная, давящая, в которой, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на брусчатке.

А затем, как по команде, вся эта огромная масса людей рухнула на колени. Волнами, ряд за рядом, от самого крыльца и до дальних стен, люди падали на грязные, холодные камни площади, не заботясь ни о чистоте, ни об одежде. И замерли, понурив головы, не смея поднять глаз.

Я медленно, шаг за шагом, начал спускаться по широким ступеням крыльца. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Справа и слева, чуть позади, двигались мои рынды, их белые атласные одежды почти светились в лучах солнца, а серебряные топоры тускло поблескивали.

Ещё дальше, образуя второй, более широкий круг, несокрушимой стеной двигалась моя личная стража. Это были рослые, плечистые молодцы, лучшие из лучших, отобранные с одной целью, — организовать живой бастион, чья единственная задача — умереть,