Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

В первых рядах этого ощетинившегося сталью строя несли свою службу жильцы, их тяжёлые протазаны образовывали целый лес отточенных наконечников. За ними, мерно печатая шаг, следовали дети боярские из рядов государевого полка, и лишь потом шли мои стременные, топорники, поддатни и подачные. Последние, по сути своей, были теми же рындами, но запасными. Все они были готовы в любой миг сомкнуть ряды и принять на себя удар. За ними — вся Боярская Дума и церковные иерархи, покорно, как овцы, следовавшие за своим пастырем.

Я шёл через живой, коленопреклонённый коридор. Люди не кричали, не тянули ко мне рук. Они просто стояли на коленях, и в их опущенных, склонённых к земле головах была смесь благоговейного ужаса, трепета и той слепой, иррациональной веры, что способна двигать горы и топить в крови целые народы. Я чувствовал эту веру кожей. Она висела в воздухе плотной, почти осязаемой субстанцией, проникала в лёгкие с каждым вдохом, заставляя сердце биться ровнее и сильнее.

Путь до Архангельского собора был недолог, но мне он показался вечностью. Я шёл, не глядя по сторонам, вперив взгляд в золотые, сияющие на солнце купола усыпальницы предков моего реципиента.

Я шёл к ним, к теням, что покоились под тяжелыми каменными плитами собора, к пращурам Ивана, чьей кровью и волей был выстроен Московский трон. Мой путь лежал к тому, чьё имя до сих пор произносили шёпотом — к собирателю земель Руси, Ивану Грозному и Великому. Он собрал её не уговорами, но огнём и мечом, выжигая измену калёным железом и сшивая расползающиеся лоскутья удельных княжеств в единое, монолитное полотно державы. К нему, Великому, чей грозный дух, казалось, до сих пор витал под этими сводами, требуя от потомков не меньшей твёрдости.

Я шёл и к отцу реципиента, чья тень была тише, а методы — тоньше. Он не гремел подобно своему великому предку, но сумел удержать в руках наследство. Удержал не окриком, а терпеливой, вязкой паутиной искусных интриг, стравливая одних бояр с другими, нашептывая, подкупая, обещая — но ведь удержал же! Он сохранил венец, пусть для этого ему и пришлось окунуть руки по локоть в вязкую грязь дворцовых заговоров. Он сделал то, что должен был.

Теперь настал мой черёд. Я шёл, чтобы безмолвно отчитаться перед ними, положить к их холодным надгробиям не пасхальные яйца или куличи, но свою нерушимую клятву. Сказать им, что великое дело их жизни, дело собирания и сохранения земли Руси, не погибло и не кануло в Лету вместе с ними. Что я стою здесь, чтобы принять их наследие целиком — и нетленную славу, и пролитую кровь, и тяжкое, почти неподъёмное бремя самодержавной власти, которое отныне ложится на мои плечи.

И самое главное — я шёл заявить их безмолвным теням, что отныне этот крест я понесу в полном и абсолютном одиночестве. Без лукавой помощи церковников, что молятся о государе, а грезят о собственной, неограниченной власти над душами. Без поддержки спесивых, жадных бояр, для которых Русь — лишь бездонная кормушка и поле для сведения вековых счётов. Их век подошёл к концу. Отныне есть только я — и Русь. И никто и никогда больше не встанет между нами.

Полумрак Архангельского собора давил на плечи холодом. Я чувствовал, как он медленно, но неотвратимо просачивается сквозь дорогой парчовый кафтан, добирается до самой кожи и стылым, могильным хладом расползается по телу. Воздух здесь, застоявшийся с самой зимы, отяжелевший от влажности и непроницаемый, пах сырой землей, терпким ладаном и чем-то ещё — сладковатым, приторным тленом вечности, что въелся в каждый камень этих стен, в каждый изгиб тёмных, теряющихся во мраке сводов.

В дрожащем, неверном свете сотен восковых свечей, что горели в массивных напольных подсвечниках, тёмные лики на иконах казались живыми, их строгие, аскетичные черты искажались, их глаза, казалось, наблюдали за мной с немым, вечным укором. Из глубины храма, откуда-то из-за алтарной преграды, доносилось густое, басовитое пение дьяконов, растягивавших на одной ноте слова заупокойной молитвы «Со святыми упокой». Их голоса, низкие и вибрирующие, казалось, сотрясали сам воздух, заставляя пламя свечей трепетать. Всё это — и сумрак, и запахи, и звук — идеально работало на меня, создавая ту самую атмосферу первобытного, суеверного ужаса, в которую я собирался окунуть своих спутников.

За моей спиной, сгрудившись плотной, настороженной толпой, словно овцы, почуявшие волка, стояли они. Те самые, кто должен был запомнить этот день до конца своей недолгой, как я надеялся, жизни. Бояре, князья, высшее сословие и высший клир — все те, кто составлял живую плоть и кровь власти на Руси. Я не видел их, но я их чувствовал. Я слышал их тяжёлое, сдавленное дыхание, их натужные, с присвистом, вздохи — они ещё не оправились от долгого, унизительного шествия под взглядами тысяч простолюдинов. Они следили за каждым моим движением, за каждым шагом, силясь понять, что происходит, что у меня на уме. Надеюсь, сегодня никто из них не отправится на Частный суд раньше положенного.

Проигнорировав гробницу отца, Василия Ивановича, я медленно, чеканя каждый шаг по истёртым каменным плитам, подошёл к саркофагу Ивана Третьего. Иван Великий. Собиратель земель. Мой пращур. Белый, изъеденный временем камень, покрытый затейливой, почти стёршейся от прикосновений вяязью славянской рези, венчаной вилочковым крестом, хранил в себе мертвенный, вечный холод.

Я опустил руки вдоль тела и, скрытый от их любопытных и испуганных глаз за собственной спиной, быстро, одним усилием воли, перекрыл кровоток в кисти и предплечье левой руки. Техника резкого сужения периферических сосудов, отточенная в десятках других жизней не подвела и на этот раз. Кровь отлила от конечности, устремившись к сердцу, и мои пальцы за несколько коротких секунд побелели, приобретя неестественный, восковой, почти трупный оттенок. Они стали ледяными, как сам камень гробницы, к которому я прикоснулся.

Одновременно с этим я слегка опустил подбородок к груди и, используя диафрагму и самые нижние, грудные резонаторы, начал издавать звук.

Это не было ни пением, ни гудением. Это был сплошной, на самой грани слышимости человеческого уха, инфразвук. Низкочастотная вибрация, частотой около восемнадцати герц, которую я когда-то, будучи инженером-акустиком, изучал в лаборатории, а теперь воспроизводил собственным телом. В замкнутом каменном мешке собора этот звук не слышался — он ощущался. Каждой клеткой кожи, каждым внутренним органом. Он бил по вестибулярному аппарату, вызывая безотчётную, первобытную