Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

И Москва приняла это с молчаливым, но оттого не менее явным одобрением. То, какой эффект на власть имущих оказало дикое, первобытное зрелище, что развернулось под сводами собора, пришлось по вкусу коленопреклонённой толпе, заполнившей площадь. Они видели, с какими лицами и эмоциями на них выходили те, кто привык считать их пылью под ногами, кто в последнее время безнаказанно творил произвол над ними. Для них, задавленных поборами и боярской неправдой, унижение знати было слаще медовых пряников и хмельнее заморского вина. В этом было нечто от высшей справедливости, когда кара небесная свершается руками земного владыки.

Вековая мудрость, впитанная с молоком матери, говорила им: князь должен быть сильным, грозным, способным поставить на место зажравшуюся знать. Эта неписаная истина родилась ещё во времена становления Владимирского княжества, закалилась в огне княжеских усобиц и потом, подобно полноводной реке, вольётся в Русское царство, где во главе всего стоял уже не просто князь, но помазанник Божий — Царь.

Простой люд нутром чуял и разумом понимал, что единственным щитом от ненасытных олигархических боярских корпораций, от их местнической грызни и алчности, является верховная, ничем не ограниченная власть самодержца. Царь — вот единственный противовес силе и богатству родов с монастырями, что всегда рвали страну на части. И даже если сам царь оказывался жесток, несправедлив или безумен, народ всё равно цеплялся за него, как утопающий за соломинку. Потому что любая, даже самая страшная царская опала была лучше, чем хаос боярского всевластия, где тебя мог растоптать любой мелкий властитель.

В этом ряду есть лишь одно исключение — антихрист на престоле. Его народ ненавидел всем своим естеством, ибо именно при нём все народы населявшие страну превратили в бесправных рабов.

И даже после того, как сами цари предадут свой народ, другого выбора у людей не будет, иной институциональной защиты не найдётся, и потому, в последующем, они всегда будут идти за единоличным правителем. По крайней мере, до тех пор, пока сама история не предложит им иную, куда более лучшую альтернативу. Которая, впрочем, обернётся не меньшим тяготами, так как без Царя жить страна уже не могла.

Размышляя над превратностями возникновения общенациональных идей, я шёл, не глядя на телохранителей, но спиной чувствовал их состояние. Рынды, эти отпрыски знатнейших родов, чья служба у трона была высшей честью, тоже прошли через унизительный и леденящий душу обряд целования камня и моей мёртвой руки. Их лица, обычно надменные и непроницаемые, сейчас были белее атласа их парадных ферязей.

Я видел это боковым зрением — алебастровая, почти мертвенная бледность, резким контрастом выделявшаяся на фоне тёмных бород. Но спины свои они держали прямо. Не просто прямо — они держали их с неестественным, почти судорожным напряжением, словно проглотили аршинные колья. Их выправка была безупречна, ни один мускул не дрогнул. Непоколебимые столпы власти, чьи души только что безжалостно выпотрошили. Этот контраст — внутренний ужас и внешняя несгибаемость — доставлял мне холодное, почти эстетическое удовольствие. Они были сломлены, но форма, ритуал, служба — всё, что составляло суть их существования, — всё ещё держало их на ногах.

Войдя под защиту стен, я сразу увидел Шигону. Он ждал меня в полумраке передней, и вид у него был не лучше, чем у моих рынд, которых я отпустил одним, небрежным жестом. Обычно суровое, высеченное из камня лицо дядьки, сейчас осунулось, под глазами залегли глубокие, тёмные тени, а рука, лежавшая на рукояти сабли, мелко, почти незаметно подрагивала. События в соборе дались ему нелегко, он всё ещё не оправился от пережитого. Он был моим верным псом, но даже самый верный пёс испугается, если хозяин вдруг обернётся упырём.

Он поклонился ниже обычного, не смея поднять на меня глаз.

— Государь, — голос его был хриплым, словно он всю ночь кричал или, наоборот, молчал так напряжённо, что сорвал связки. — Все, коих ты указал, оповещены. Уж собрались в дальних сенях, слова твоего дожидаются.

Я лишь коротко кивнул, проходя мимо него в опочивальню. Мне не нужны были подробности. Я знал, что мой приказ будет исполнен. Сейчас все вокруг готовы были разобрать Кремль по камушку, если бы я того пожелал.

В спальне меня уже ждал накрытый стол. На серебряном подносе дымилась знакомая овсяная слизь, стояли кубки с травяным отваром и тёмно-красным соком. Я сел за стол и принялся за еду — медленно, ложка за ложкой, восстанавливая силы, растраченные на спектакль. Каждый глоток был не наслаждением, а работой, заправкой сложного механизма, которым стало моё тело.

— Снять с меня платье, — приказал я слугам, когда с едой было покончено и дождавшись исполнения, продолжил, — А теперь прочь.

Когда тяжёлые одежды были сняты и я остался в одной длинной исподней рубахе, я прошёл к кровати. Но не лёг на мягкие перины. Я опустился на холодный пол, подложив под голову лишь одну плоскую подушку. Так спали воины в походах, так спали монахи-аскеты. Это позволяло полностью расслабить мышцы спины и не давало телу впасть в слишком глубокий, бесконтрольный сон. Мне нужно было лишь полчаса. Краткий, восстанавливающий силы провал во тьму, не больше.

Я закрыл глаза и приказал себе уснуть. И уснул. Мгновенно, без снов, без мыслей, словно провалился в глубокий, тёмный колодец.

Пробуждение было таким же резким и точным, как удар гонга. Внутренний хронометр, отточенный сотнями жизней, сработал безошибочно. Тридцать минут. Ни секундой больше, ни секундой меньше. Я открыл глаза, чувствуя, как по телу разливается не бодрость, но ровная, спокойная, контролируемая сила. Боль и слабость отступили, загнанные в самые дальние уголки сознания.

Я снова заставил себя есть. На стол передо мной поставили всё те же блюда. Тело, изнурённое и всё ещё слабое, настойчиво требовало топлива. Я подчинился этому требованию, ложка за ложкой, отправляя в себя безвкусную, но питательную массу. Это была не трапеза, а очередная техническая процедура, выверенная калибровка организма перед следующим этапом моей работы.

— Подать мне иное платье, — холодно приказал я, когда едва слышно в опочивальню вошли слуги, неся на вытянутых руках расшитый золотом и жемчугом наряд, подобный тому, в котором я предстал перед народом. Я отмахнулся от этого великолепия, как от назойливой мухи. — Простое. Из тёмного сукна. Чтобы не было ни камней, ни шитья. Ничего лишнего.

Дядька, всё это время недвижным истуканом дежуривший у двери, вскинул