Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Я вновь выпрямился, и мой голос загремел с новой силой, заставляя пламя свечей метаться в панике.

— Вы пастыри, но пасёте лишь самих себя! Как сказано у пророка Иезекииля: «Слабой овцы не укрепляли, и больной не врачевали, и пораненной не перевязывали, и угнанной не возвращали, а правили ими с насилием и жестокостью». Вы видите ересь в каждом, кто смеет усомниться в праве Церкви на стяжание, но не зрите ереси главной — отпадения от Бога в погоне за мирским!

Я на мгновение умолк, переводя дух. Палата замерла. Бояре, только что получившие свою долю страха, теперь с нескрываемым злорадством взирали на унижение духовных владык. Это было им слаще мёда — видеть, как тот, кто ещё вчера грозил им анафемой, теперь сам трепещет перед государевым гневом.

— Так знайте же мою волю, отцы святые. Я лучше ныне калёным железом выжгу тех немногих глупцов, что за тугим кошельком да монастырскими вотчинами позабыли Бога. Лучше я отправлю дюжину алчных попов и игуменов на покаяние в самые дальние скиты, где им придётся молиться не о приумножении богатств, а о спасении души. Лучше я сделаю это ныне, пока зараза не пошла по всему телу Державы, чем оставлю потомкам моим в наследие века брани междоусобной за веру.

Я обвёл их всех тяжёлым, пророческим взглядом. В моём сознании, недоступном им, пронеслись картины будущего: раскол, самосожжения, бунты, где иконы станут боевыми знамёнами, а крест — оружием.

— Ибо если я сего не сделаю, смута сия будет тлеть, как торф под землёй, чтобы через сто или двести лет полыхнуть таким пожаром, что от Руси останется лишь пепелище. И тогда придут новые правители, и, стыдливо пряча глаза, скромно назовут эти великие войны за душу народа «крестьянскими бунтами». Они спишут всё на голод, налоги и боярский произвол, но умолчат о главном: о том, что всё началось здесь и сейчас, с вашего спора о том, может ли монастырь владеть деревенькой. С вашей жадности, прикрытой ризами и крестами. Но я, доколе жив, не попущу сего. Всякое древо, не приносящее плода доброго, ссекается и бросается в огонь.

Мой взор остановился на двух иерархах. Седобородые, в расшитых жемчугом саккосах, они вдруг показались не столпами веры, а двумя перепуганными стариками. Их пергаментные лица вытянулись, а глаза, обычно полные гордыни и самодовольства, сейчас по-детски испуганно моргали, впившись в меня с отчаянной мольбой. В их умах, я был уверен, уже пылали костры на Соборной площади, и я, новый Нерон, с улыбкой наблюдал за их муками. Они и впрямь решили, что грозные слова мои — прелюдия к немедленной и показательной расправе.

Они сейчас мерили меня по своим лекалам, но казнь их была бы ошибкой. Глупой и недальновидной. Кровь мучеников лишь удобряет почву для новой смуты, рождая фанатиков. Мне не нужны были их тела, отданные огню. Мне нужен был сам институт Церкви — её веками отлаженный механизм власти, её колоссальные богатства, её влияние на души десятков миллионов людей. Очищенный от скверны, но послушный моей воле.

Я вновь возвысил голос, обращаясь уже не только к ним, но ко всем присутствующим, и в тронном зале вновь воцарилась напряжённая тишина.

— Но разве рек я, что намерен извести весь сад? Никак нет. Слова мои о ином были. Всякое древо, не приносящее плода доброго, будет срублено. Однако же, древо плодоносное, сильное, чьи ветви тянутся к самому небу, а корни глубоко ушли в землю, — тако древо следует холить и лелеять. Его надобно бережно поливать, ограждать от вредителей и сорных трав, что норовят отнять у него соки. И когда придёт час — аккуратно собирать обильный урожай, дабы он служил на благо всей Державы. Так возделаем же соборне сад Господень на земле нашей! Но возделывать его разумно, с твёрдой рукой садовника, избавляясь от гнилых и червивых стволов, дабы здоровые деревья могли приносить ещё более щедрые плоды. И плоды эти мы пожнём вместе.

Я перевел дух и оглядел притихшую аудиторию. Теперь в их глазах страх понемногу начал сменяться напряженным, хищным вниманием. Прагматики и дельцы внутри них, учуяв запах невиданной власти и великих дел, начали брать верх над испуганными аристократами. Они уже не съеживались, а подавались вперёд, их взгляды стали цепкими и расчётливыми.

— Посему я и созвал вас днесь. Тех, в ком узрел я ум, хватку, силу али хитрость. Вы — не просто Дума. Вы — столпы, на коих я воздвигну новую Державу. Всякому из вас, — я обвел их всех указующим перстом, — я дарую ношу. Свой приказ, свою долю великого дела. Я наделю вас такой властью, какой вы не ведали ни при отце моём, ни при деде. Вы будете властвовать над десятками тысяч воинов, над государевой казной, над судьбами целых уездов и волостей. И с каждым годом земли и люди будут токмо множиться под рукой вашей, ширя власть мою.

Я подался вперед, положив скрещенные пальцы на полированный дуб стола. Мой голос снова стал тихим, доверительным, но от того ещё более зловещим.

— Но помните едино. Вся власть сия — моя. Каждый рубль, каждый человек, каждая пядь земли — всё моё. Я лишь даю вам это в держание, в рост. И спрос за неё будет страшен. Кто исполнит мой указ — будет осыпан золотом и честью, и род его возвысится в веках. Но кто пустит государеву деньгу в свой карман… кто утаит важную ведомость… кто поставит свою родовую обиду выше моего прямого приказа… — я позволил себе улыбку, медленную, холодную, не тронувшую глаз, и от этой улыбки по палате будто пронёсся сквозняк с кладбища, — тот воистину позавидует тем, кто уже нашёл свой покой под плитами Архангельского собора.

Я медленно откинулся на высокую, резную спинку своего кресла, давая им мгновение переварить сказанное, впитать ледяной яд моих обещаний. Пусть посидят в тишине. Пусть вообразят холод плит Архангельского собора и тяжесть моей немилости. Я видел, как желваки ходят на скулах старых бояр, как побледнели лица тех, кто моложе и ещё не научился прятать страх. В этих помертвевших глазах, в этом напряжённом молчании и крылась та самая опора, тот фундамент, на котором я собирался строить. Не на любви же народной,